Стоп. Да есть же такой журналист! В памяти Переверзева тут же появился образ сухонького подвижного мужчины с лихой молодежной стрижкой, с неизменными рюкзаком через одно плечо и фотоаппаратом – через другое. Витька Гогин, одноклассник! Только, кажется, он уже оставил работу в прессе, причем довольно давно. Ну да ладно, Витьке Николай Степанович все расскажет, а тот посоветует, к кому обратиться, замолвит словечко… Витька – он человек пронырливый, знакомств у него во всех сферах полно. Да и вроде бы, после областной газеты он куда-то в городскую администрацию устроился. В общем, подскажет, с чего начать. И человек он понимающий, хороший, не отмахнется…
Переверзев резко свернул к автобусной остановке, припоминая адрес одноклассника. А, черт, ему же позвонить можно, уточнить! Отставной прапорщик вытащил телефон.
Витька Гогин оказался дома. Он шумно обрадовался звонку одноклассника (Николай Степанович не стал по телефону объяснять цель своего визита) и пригласил немедленно заходить, прихватив по дороге бутылочку «чего-нибудь покрепче чая». На вопрос Переверзева, не будет ли против жена, Витька жизнерадостно ответил, что никакой жены у него вот уже второй год как нет.
Дверь Николаю Степановичу открыл бородатый толстяк, на шишкообразном багровом носу которого громоздились массивные очки в тяжелой роговой оправе. По округлым плечам толстяка рассыпались черные, с густой проседью, пряди длинных и явно давно не мытых волос. Футболка с надписью: «Хочешь меня, детка? Улыбнись!» была замызгана настолько, что с первого раза надпись прочитать было трудновато. Помимо футболки на толстяке красовались полосатые «семейные» трусы.
«А говорил, что один дома, – неприязненно подумал Переверзев, ступая в тесную и темную прихожую. – А тут тип какой-то ошивается…»
– Колян! – возрадовался толстяк звенящим и подпрыгивающим голосом Витьки Гогина. – Тебя прямо не узнать! Постарел, брат совсем…
– Гога? – изумился Переверзев. – Это тебя не узнать… Ты на кого похож стал? Это ж… надо же, как тебя расперло! А борода! Патлы!..
– Проходи, проходи! – отступал Витька, смешно переваливаясь на кривых волосатых ногах. – Давай на балкон сразу, а то у меня жарко. Где балкон, помнишь?
Где располагался балкон в квартире Гогина (или просто Гоги, как называли Витьку еще в школе), Николай Степанович, конечно, помнил. Вслед за хозяином он прошел через всю квартиру, мимоходом удивившись обилию дорогой техники на фоне обшарпанных стен и унылой мебели еще советского производства. Особенно странно смотрелась громадная плазменная панель, водруженная просто так, без ножки-подставки, на тумбочку с косо повисшими створками и прислоненная к стене. Чтобы панель не сползала, ее удерживали вколоченные в тумбочку пара гвоздей.
На балконе, полутемном от тени нависших над ним тополиных крон, было действительно прохладно. Гога, пыхтя, уселся на низкий стульчик, стоявший у столика, на котором располагался открытый ноутбук, и указал на такой же стульчик у противоположной стенки.
– Давай сначала бахнем за встречу, – распорядился хозяин, доставая из-под столика мутные фужеры для вина.
– Давай, – согласился Николай Степанович, с непрошедшим еще удивлением оглядывая так разительно изменившегося приятеля.
На крытом разнокалиберными кусками линолеума полу балкона рядом с бутылками и фужерами появилась коробка с несколькими ломтиками подсохшей пиццы. Они выпили по первой, сразу же по второй.
– Слушай, – отдышавшись, начал было Переверзев, – я к тебе не просто так…
– Пото-ом! – уверенно остановил его Гога. – Все разговоры только после третьей. Святая традиция, брат!
После третьей Витька заговорил сам:
– Как служба-то?
– Да уволили меня, – дернул плечом Николай Степанович, – я вот как раз с этого и хотел…
– А, – махнул рукой, жуя пиццу, Гога, – произвол начальства, служебные интриги, подковерные игры… Неинтересно, брат. Давай-ка, знаешь, что? Давай-ка еще…
– Куда ты так гонишь? – проворчал Переверзев. – Нас через полчаса ложкой с пола собирать можно будет.
– Да ладно! – беспечно усмехнулся Витька. – Помнишь, как мы на выпускном поспорили, что я пузырь засосу за пять минут, без закуски, без ничего? Ага! Так и получилось, что у всех был выпускной, а у меня не было. Ни хрена не помню. Только звери какие-то мелькали перед глазами… Олени, зайцы…
Губы отставного прапорщика сами собой растянулись в улыбке. Он даже удивился тому, что, оказывается, еще способен улыбнуться.
– Это потому что мы тебя под сцену актового зала засунули, – сказал он. – Где старые декорации к новогодним утренникам хранились.
– Сволочи! – хохотнул Гога. – Засунуть засунули, а достать забыли. Я утром сторожа до икоты напугал.
Выпив, он выдохнул, сощурился на солнечные проблески в тополиной кроне и сладко проговорил:
– Хорошо…
