- Приведите их сюда, - сказал Самуил. - Они явились как раз кстати!
Пришли три профессора. Один из них заговорил от лица Депутации. Университетский совет предлагал студентам общее прощение, если они вернутся к своему долгу, - всем, кроме Самуила Гельба, который будет исключён из университета.
- Высокопочтеннейшие послы, - сказал Самуил. - Вот сцена, которая чертовски походит на ту, какую мы сейчас репетируем.
И, обратись к студентам-актёрам, он произнёс монолог из драмы:
- Выслушайте то, что правосудие побуждает меня возвестить вам. Хотите ли вы сейчас же, не медля связать и выдать сего осуждённого злодея? Если так, то вам будет даровано помилование. Пресвятая Академия с новой любовью примет вас на свою материнскую грудь, как заблудших овец, и каждому из вас будет открыт свободный путь к честному труду.
Единодушный взрыв хохота приветствовал это заимствование из Шиллера.
Один из профессоров вновь обратился к студентам:
- Господа, мы обращаемся, собственно, к вам, а не к кому иному, и мы надеемся, что вы ответите нам не одними только шутками.
- Извините, я говорю вполне серьёзно, - возразил Самуил. - Я беру на себя роль Карла Моора и серьёзнейшим образом предлагаю моим товарищам принять ваши предложения, уступить меня за такую хорошую цену и вернуться в Гейдельберг к своим регулярным учебным занятиям. Ведь в самом деле, не здесь же в лесу получат они свои дипломы, которых от них ожидают их почтенные родители.
- А мы, - заговорил один из древнейших старожилов университета, - в свою очередь, как полагается истым разбойникам Шиллера, не выдадим нашего атамана, и нам тем легче это сделать, что мы не рискуем, как товарищи Карла Моора, ни телом, ни душой, ибо нам не угрожают ни ваши пули, ни ваши лекции.
- Но, в конце концов, господа, какие ваши требования, на каких условиях согласились бы вы вернуться в университет?
- На это пускай ответит Самуил Гельб, - сказал тот же старый студент.
- Да, Самуил, Самуил! - кричала вся толпа.
- Ну хорошо. Каковы же будут требования г-на Самуила Гельба? - с горечью сказал парламентёр университета. - Нам очень любопытно знать его условия.
Тогда Самуил ответил ему тоном Кориолана:
- Господа профессора, вы перепутали роли, явившись сюда к нам предписывать условия. Наше дело не принимать условия, а ставить их. Слушайте же. Вот наше решение, и передайте своим коллегам, что оно неизменно. Амнистия для всех и, само собой разумеется, для меня, как и для прочих. Но этого мало. Бюргеры, которые сделали попытку оскорбить Трихтера, должны явиться к нам сюда и принести торжественное извинение. В качестве военной контрибуции мы требуем, чтобы долги Трихтера считались погашенными, и чтобы, сверх того, ему было выдано вознаграждение в пятьсот флоринов. Каждому из студентов, пострадавших во время боя, мы присуждаем вознаграждение в тысячу флоринов. Единственно только на этих условиях мы соглашаемся вернуться в Гейдельберг. Если вы скажете: «нет», - мы скажем: «благодарим». Трихтер, проведи господ депутатов до границ Ландека.
Три профессора считали несовместимым со своим достоинством что-либо ответить на это и с весьма смущённым видом повернулись и ушли.
- Будем продолжать нашу репетицию, господа, - спокойно сказал Самуил своим актёрам. - Посторонних просим отойти.
Когда репетиция окончилась, Юлиус сказал Самуилу, что он сейчас сходит домой и приведёт Христину. Несмотря на всю свою власть на собой, Самуил не мог сдержать радостного восклицания:
- А, она придёт! - сказал он. - Так иди же, Юлиус, скорее. Смотри, уже темнеет, а как только совсем смеркнется, мы и начнём.
Юлиус ушёл, а Самуил, сделавшийся почти беспокойным, пошёл одеваться.
Через час вернулся Юлиус вместе с Христиной. Госпожа Эбербах была встречена студентами со всеми знаками почтения. Ей приготовили особое место в первом ряду, которое устроили так, что она сидела совсем отдельно. У Христины сильно билась сердце. В первый раз со времени смелого вызова она увидит Самуила вблизи.
Посреди полного сочувственного безмолвия началось представление драмы Шиллера.
Как известно, знаменитая драма Шиллера является одним из самых ужасных и самых смелых протестующих криков против старого общества. Карл Моор, сын графа, объявляет войну господствующему правосудию, установленному порядку, делается разбойником именно затем, чтобы самому чинить суд и расправу и среди всех своих преступлений носить в себе такой возвышенный идеал энергии и гордости, что сочувствие зрителя ни на одну минуту не может от него оторваться и, право, как кажется зрителю, всегда остаётся на его стороне.
Эта пьеса очень популярна в Германии, но ею особенно увлекается все молодое и пылкое, всё, что считает себя сильным, всё, что объявляет себя свободным. В Гейдельберге не нашлось бы ни одного студента, который не знал «Разбойников» почти наизусть. Но впечатление, производимое на них драмой, было для них всегда ново и глубоко, и в этот вечер они смотрели и слушали её так, как будто бы видели её в первый раз.
