- Только не теперь, дитя моё, - ласково ответил ей барон Гермелинфельд. - Очень важное и очень печальное событие привело меня в Эбербах и не позволяет мне терять ни минуты. Ты только скажи мне, Гретхен, застану ли я сына у себя в доме?
- У него в доме! Что вы называете его домом? - ответила Гретхен. - Вы, значит, воображаете, что он хозяин у себя в замке? Это совсем неправда. Он вовсе не хозяин в замке, и жена его вовсе не хозяйка. Но, вероятно, она сама вызвала вас сюда?… Скажите, это не она вызвала вас?
- Что с тобой, девочка? У тебя бред, лихорадка? - спросил барон. - Я не понимаю, что означают твои слова. Нет, Христина вовсе не вызывала меня. Я, правда, сам везу детям очень печальную новость, но от них я не получал никакого известия.
- Если бы ваша новость даже состояла в известии о чьей-нибудь смерти, то и тогда она была бы пустяком в сравнении с тем, что я хочу вам сообщить. Лучше верная смерть, чем угрожающее бесчестие.
- Бесчестие? Как! Что ты хочешь сказать? - вскричал барон, невольно поддаваясь решительному и убедительному тону пастушки.
- Слушайте, - сказала Гретхен. - В карете вы не доберётесь до замка раньше, как через четверть часа. Выйдите и идите по обходной тропинке, я проведу вас по ней в замок за десять минут. По дороге я открою вам все тайны, несмотря на то, что моя совесть запрещает мне открывать их. Но из благодарной памяти к пастору, который спас мою мать, я должна спасти его дочь. Я не могу допустить, чтобы барон Эбербах расшиб себе голову о стены этого проклятого замка. Не могу допустить, чтобы госпожа Христина сошла с ума, как бедная Гретхен. Не могу допустить, чтобы дитя, вспоённое моей козой, осталось сиротой. Пойдёмте со мной, я все вам скажу.
- Пойдём, пойдём, Гретхен, - сказал барон, охваченный невольной боязнью.
Он вышел из кареты, велел кучеру ехать к замку и лёгким, почти молодым шагом пошёл за Гретхен по тропинке.
- Я все вам расскажу на ходу, - сказала Гретхен. - Я вижу что вы торопитесь, и не хочу вас задерживать, и притом же ни одно дерево, ни один забор по дороге не услышат целиком всего признания о моём позоре.
Она вся дрожала с головы до ног.
- Успокойся, дитя моё, - сказал барон, - и говори все без боязни своему старому другу, говори, как отцу.
- Да, я считаю вас за отца, - сказала Гретхен, - и знаю, что вы мне поможете. Вы знаете, г-н барон, какие ужасные угрозы делал нам, мне и госпоже Христине, этот ненавистник, этот каторжник, этот отверженный, этот Самуил Гельб, если уж надо выговорить его имя.
- Да, Гретхен, я это знаю. Но, боже мой, в чём же дело? Неужели опять Самуил?… Говори, говори, дитя моё.
- Г-н барон, - снова начала Гретхен, закрывая лицо руками, - вы знаете, что Самуил Гельб клялся, что мы обе полюбим его, или что, по крайней мере, мы обе будем принадлежать ему. И вот… и вот… со мной он уже сдержал свою клятву.
- Как! Гретхен! Ты влюбилась в него?
- О, нет, я его ненавижу! - вскричала Гретхен с дикой энергией. - Но был роковой день, был такой час, когда он сумел меня принудить, это адское исчадие… умел принудить… я не знаю, как сказать… если не любить, то… одним словом, я стала принадлежать ему…
- Но это невозможно, Гретхен!… Гретхен, Гретхен! В уме ли ты?…
- О, если бы я лишилась ума! К сожалению, я все ещё владею им, как владею и совестью, как владею и памятью. Тут у меня только в одном есть сомнение. Вы человек учёный, г-н барон. Просветите мой бедный, тёмный разум. Ведь я говорю не для себя и не об одной себе, я говорю о жене вашего сына. Поэтому скажите мне всю правду, как и я вам говорю всю правду. Г-н барон, неужели бог кротости и милосердия оставил в этом мире под рукой у злых людей такие страшные средства вредить добрым людям, против которых те ничего не могут поделать? Неужели есть такие адские силы, которые могут принудить к преступлению честную и невинную душу? Неужели есть колдовские зелья, которые пятнают все самое чистое и с помощью которых можно завладеть теми, кто нас презирает, кому мы внушаем ужас?
- В чём дело, дитя моё? Скажи яснее.
- Г-н барон, осмотрите вот этот пузырёк, который я нашла у себя в хижине на полу.
Барон Гермелинфельд взял платиновую бутылочку, которую ему подала Гретхен, вынул пробочку и понюхал.
- О, боже! - воскликнул он. - Неужели ты пила эту жидкость?
- Когда я помимо своей воли полюбила Самуила, то в этот самый день и накануне всё, что я ела и пила, имело такой самый запах, как у этой бутылочки.
- О, несчастная!… О, презренный! - восклицал барон.
- Ну так что же вы мне скажете, г-н барон?
- Я скажу тебе, моё бедное дитя, что твоя воля была сломлена, ошеломлена, ослеплена, что преступление является двойным для другого, но совершенно не вменяемо тебе. Что ты осталась невинной, несмотря на своё падение, и чистой, несмотря на то, что ты осквернена.
- О, благодарю вас! - вскричала Гретхен, сложив руки с выражением сияющей радости. - О, мать моя, я не нарушила данного тебе обета! Благодарю тебя, царь небесный! И вас от души благодарю, г-н барон.
Но вдруг эта возбуждённая радость покинула её, и она продолжала:
