Но главное открытие тех дней было для меня не в этом. Конечно, у меня были некоторые представления о мире посмертия, сформированные по доступным тогда книгам. Несмотря на своё сугубо рациональное сознание, я чувствовал всё же веру в нечто существующее вне сознания, вне нашего понимания вещей, веру в то, что жизнь не может заканчиваться прекращением существования человека на Земле.
Но теперь для меня мир посмертия из туманного представления стал реальностью. Это был живой мир, в нём находились реальные существа со своими реальными заботами, чувствами и желаниями. Это трудно объяснить, но была пройдена грань между «верю» и «знаю», был полностью исключён вопрос верить или не верить в то, что я узнал, почувствовал.
Этот мир был тогда для меня единым. Существующий рядом, досягаемый мир, в который мы все придём. Мир, из которого мы хорошо видны.
Она пыталась диктовать мне стихи, но из этого практически ничего не вышло. Не знаю почему, но мне удавалось лишь понять настроение и уловить отдельные фразы.
Февраль. Нельзя увидеть ничего. В пустой и ледяной нет ничего ни для могилы, ни для души несчастной и больной. Нет ничего. И не забыть лишь то, что было ярким днём, когда горел огонь желаний, когда листы склонялись мне, и ты была такой желанной, что иногда казалось мне, что это будет наше горе, когда вдвоём вперёд уйдём, и ничего не будет боле, когда увидишь наперёд, что было всё не так, а этак, что будет всё наоборот, что ты ушла, а я уехал, и ты на запад.
Одинок хожу я здесь и беспокою своим унылым видом тех, печаль которых уж не сможет здесь никогда развеять смех. И пусть тоска меня не тронет, я не могу отдаться ей, когда в глазах любимых тоже горят огни моих очей. И ничего, что нет ни рая, ни ада нет нам в мире том, но пусть бы были муки ада, чтоб счастье вспыхнуло потом. И ты всегда для нас горевших, но не сгоревших здесь дотла, не будет никогда мгновений, чтоб ты погасла навсегда.
Пускай другие будут тоже, как все и мы, наедине, но ты не будешь, видно, всё же, быть здесь со мной. И на горе не будет больше поцелуев, и ты не будешь так молчать, что я, бледнея, буду тоже молчать, молчать, молчать, молчать, и видеть взор твой ясный, милый, и то же самое твердить, что жизни нет ни без любимой, ни без того, чтобы любить. И что ж ещё ты можешь вспомнить, когда тебя уж нет давно, когда твои седые брови, наверно, вылезли давно. И что же я ещё пытаюсь услышать голос твой вдали, когда тебя уже, я знаю, давно на дровнях увезли…
Я привожу эти стихи такими, какими я их записал, любая попытка отредактировать их исказит заложенные в них чувства, да я и не имею на это права, не я их автор.
Ветряная мельница, дровни – это реальности не позднее начала XX века, но для теней эти события были свежи в памяти, как недавние. Наверное, время для них течёт иначе, или после смерти за долгие годы не было таких событий, которые бы заслонили яркость этих воспоминаний, стали такими же дорогими и важными для них.
