Над Заячьим бугром вставало рассветное солнце. Оно красило стены Белого города в нежно-розовые тона наступающего осеннего утра остывшими после знойного лета лучами.
Полноводная речка Кутумовка, обняв Заячий бугор, снисходительно дозволила людям разместить на своих берегах многочисленные базары и пристани. Но каждую весну, разливаясь большой вешней водой, она напоминала им о своем крутонравье.
К Большим Исадам подошло груженное рыбой судно. Натужно скрипнув, городские ворота тяжело отворились, обнажая перед прибывшими суету ожившей базарной обыденности.
– Эй, на берегу, принимай чалку! – донеслось с судна.
– Чего кричишь? Не успеешь, что ли? – нехотя отозвался молодой мужик с залихватски взъерошенными кудрями, поймав с привычной ловкостью конец веревки.
– Давай пошевеливайся! Время не ждет! Принимай сходни!
Аким Никифоров спустился на берег и через несколько мгновений окунулся в бурлящую суету городского базара. Дело привычное. Не первый год занимался он рыболовным промыслом. Всех и все знал. Да и к нему пригляд уж давно прошел. Своим считался среди купцов местных.
Пока работники разгружали судно, перетаскивая на берег увесистые корзины с рыбой, решил Аким к купцу Петру Выборнову наведаться, потолковать по душам. Немалый срок вели они вместе торговые дела. Понимали друг друга, уступали, если вдруг в ценах заминка выходила. Но нынче Выборнов что-то не очень сговорчив оказался.
– Что-то ты больно дешево берешь рыбку-то, Петр Силыч, – мягко возразил Аким покупавшему у него товар купчине, – мне, чай, тоже не с руки задарма товар отдавать. Рыбакам заплатить надо, да и себя в накладе не оставить.
– Уж не обессудь, но не могу, Аким Акимыч. Время-то сейчас какое! Не продам – по миру пойду. Ведь сколь народу-то Иван Грозный со свету сжил! Многие, ой, многие земли обезлюдели. Продавать-то некому, – посетовал Выборнов в надежде, что сможет убедить Акима не поднимать цену на рыбу.
– Да полно тебе, Петр Силыч. Голод и недород свое возьмут. Любые деньги народ отдаст.
– Голод и недород – да. А народ-то нищ, – вздохнул Выборнов, и немного помолчав, добавил: – В смутное, Аким Акимыч, время живем. Говорят, царевич Дмитрий вступил в пределы Москвы. Что дальше-то будет?
– Дмитрий? – переспросил Аким, вскинув настороженный взгляд на товарища. – Так вроде он давно убиен в Угличе?!
– Не ведаю наверняка, Аким Акимыч, но говорю то, что слышал от людей, – поглаживая густую бороду, ответствовал купец.
– Не верю я в это, – опершись локтем на столешницу и подперев ладонь подбородком, отверг слова Выборнова Аким. – По всему видно, какой-то самозванец на царский престол метит. Только нам-то до него что за дело? Наше дело товар сбыть!
– Вот и я говорю, – отозвался Петр Силыч, – у нас своя ноша. Далеко мы от Москвы…
Долго рядились меж собой купцы. Все же поладили. Сговорились-таки почем товар купить-сбыть. Может, где и не совсем довольны остались друг другом, но разошлись полюбовно.
Город жил своими незамысловатыми каждодневными заботами. На многочисленных городских базарах, расположившихся вдоль речушек и проток, бойко шла торговля привозимой с ватаг и артелей свежей рыбой. К пристаням причаливали суда с Ускончакской солью. В Астрахань еженедельно шли татарские возы с арбузами и дынями. Некогда тут думать, под чью власть голову отдавать.
Сладил дело Аким Никифоров и об отдыхе подумать можно. Вечер на то и дан, чтоб в кабаке винца хлебнуть да на людей посмотреть.
За окнами питейного заведеньица, куда заглянул на огонек Аким, споря с вечерними сумерками, бестолково брехали собаки. По узкой пыльной улочке, грохоча обутыми в железо колесами, прокатилась запоздалая повозка.
В нынешний вечер не хотелось Акиму собеседников. В напарники он взял себе графин водки, соленые огурчики да икорки черной на закуску. От нескольких выпитых чепорух[68] глаза его застилала легкая поволока. В захмелевшей голове, путаясь, натыкались друг на друга мысли о событиях минувшего дня. «Эх, продешевил я Силычу, – сквозь туман сознания сокрушался Аким, – а он, стервец, знай свое гнет. Следующий раз не уступлю ему!»
За деревянным столом напротив громко спорили подвыпившие мужики.
– Вот ты мне скажи, – настырничал рыжебородый, – кто такой Дмитрий?
– Самозванец, – утвердительно мотнул головой мужик с черными как смоль густыми бровями вразлет.
– Не самозванец, а законный царь! – многозначительно устремил вверх указательный палец третий собеседник.
– Да какой он царь? Вор! Расстрига! – Чей-то тяжелый кулак для большей убедительности с силой рухнул на стол.
– Может, и расстрига, а донцы-таки за ним пошли!
– Говорят, в Москве он уже прочно сел.
– Коль Москва его признала, да казаки донские, стало быть, и нам присягать Дмитрию надо.
Хоть и не хотелось Акиму вникать в чужие разговоры, а призадумался он над пьяным трепом захмелевших мужиков. Еще вчера все в Астрахани было спокойно. Никто и в мыслях не держал признавать какого-то самозванца царевичем Дмитрием. Не допуская глубоко в сознание услышанное, Аким наполнил до краев чарку и тут же ее осушил, занюхивая соленым огурцом.
