На торговой площади расположилась раззадоренная щедрым морозцем столичная ярмарка. Не впервой было Акиму вести торг с московскими купцами. Знал, кому и почем товар сбыть, чтобы не продешевить. Астраханская стерлядка да осетринка завсегда в спросе были. Да и дело налажено у Акима. В этот раз все и вовсе гладко пошло – почти полным весом сбыл он товар без мытарств и проволочек. А, как говорится, сделал дело – гуляй смело. Вот и решил Аким Никифоров по торговым рядам вольным человеком побродить, посмотреть лишний раз, чем в столице торгуют, что почем отдают.
Ярмарка жила разудалой торговой жизнью. Отовсюду доносилось то конское ржание, то азартные возгласы наблюдателей за петушиными боями, то скоморошьи песни. Тут водили хороводы, там торговали тягучим янтарным медом. Что русскому человеку первый морозец! Румяны щеки торговцев, словно продаваемое ими малиновое да вишенное варенье. Но Акиму любопытно, чем в рыбных рядах торгуют. Прохаживается меж базарных полков, приглядывается, приценивается.
Внимание астраханского купца привлек всадник на резвом скакуне каурой масти. Возвышаясь над толпой, всадник лихо рассекал плетью воздух, прокладывая себе дорогу сквозь людское скопище. Не сходя с лошади, верховой выбирал снедь. Он подъехал к рыбному ряду. На морозе горы щук, судаков и сазанов замерзли и выглядели, словно деревянные колотушки. Рассыпаясь в любезностях перед знатным покупателем, торговцы наперебой предлагали ему товар.
Аким наблюдал, как тот, показывая плетью на ту или иную рыбину, недовольно качал головой. Восседавшего на породистом скакуне боярина не прельщали ни огромные сазаны, ни судаки. Когда боярин оказался с Акимом почти вровень, купец не утерпел.
– Что, боярин, ищешь? – спросил он негромко. – Может, какой другой рыбки хочется?
– Кто таков?! – надменно бросил всадник.
– Купец астраханский, рыбу на продажу привез. Торг почти уже завершил, но для хорошего человека найдется у меня с десяток стерлядей да пара осетров волжских.
– Дерзок ты, купец, как я погляжу, – снедовольничал боярин, но подумав, сменил гнев на милость. – А от осетрины, слышь, не откажусь.
– Тогда милости прошу на пристань.
– Людей пришлю, – коротко бросил наездник и, огладив коня плетью, направился было прочь.
– Постой, боярин, а как я узнаю, что люди от тебя? – успел схватить коня под уздцы Аким.
– Скажут, от Федора Шереметева! – с высоты седла бросил боярин.
Не таился Аким Никифоров от народа, не чурался дел своих торговых, но не ведал, что люди астраханского воеводы тенью по пятам за ним ходили, что каждый шаг, каждое слово его на заметку Ивану Хворостинину несли. А тот нешуточно побаивался астраханского купца.
Вот и зима отпорошила, отлютовала морозами, незаметно уступив место весне с ее полноводьем. Лето отцвело буйным цветом, и осень позолотила листвой землю. Вот и про Лжедмитрия народ забывать стал, и боярин Василий Шуйский на троне царском утвердился, а на Руси все так же неспокойно. Волнуется народ, все правды ищет да удобства животу своему.
Астраханская земля тоже не лыком шита. Народ-то почти весь беглый здесь да гулящий. Знай наших, не отстает от общего настроения: волнуется, бурлит, противится царю московскому. Василий Шуйский не указ ей, не царь. Своих «царьков» с лихвой хватает: царевич Август, царевич Лаврентий, царевич Федор, царевич Клементий, царевич Савелий, царевич Семен, Василий, Мартынка, Гаврилка, Ерошинка. И все «сыновья» царя Федора Ивановича.
Еще вчера Иван Хворостинин сказывался сыном царя Иоанна Грозного, но подумал, пораскинул умом, да и отказался от царства. Сегодня сидел он на стрелецком дворе и думу думал, как бы стать ему полновластным правителем астраханских земель да власть свою удержать. «Ишь, сколь сынков-то царских развелось! – думал он. – Что-то Гаврилка лихую голову свою высоко поднимает. Надо бы усмирить его. Пошлю-ка его в поход вверх по Волге с кочевниками счеты свести, пыл свой охладить. А Савелий пусть при мне останется. Нельзя им вместе быть, неровен час забузят. На стрельцов надежи тоже нет – работный люд, низы. Любую голову под секиру готовы положить». Мысли воеводы нарушил тяжелый стук в дверь.
– Кто там? – снедовольничал Хворостинин.
В проеме увесистой дубовой двери вырос служилый человек.
– Батюшка-воевода! Только что наш человек прибыл из Москвы. Весть принес.
– Зови.
В воеводскую ввалился человек. От дорожной пыли синий его суконник казался грязно-серого цвета, а стертые сапоги едва не просили каши. Уставший от долгого утомительного пути человек едва держался на ногах.
– Недобрую весть принес я тебе, господин воевода, – переводя дух, выдохнул он. – Василий Шуйский на Астрахань войско боярина Шереметева направил. Со дня на день здесь будет.
Хворостинин вскинул на гонца встревоженный взор. Хоть и ждал он похода московского войска на непокорную Василию Шуйскому астраханскую землю и не врасплох застали его слова гонца, а все одно молнией пронзило сердце, не на шутку захолодело в груди.
