Конрад понимал, что Мирослав лжёт, обещая усыновить его. Никакая сила не заставила бы Герхарда отказаться от своего пусть не любимого, но единственного сына. Наследник Норденфельда остался бы наследником Норденфельда, даже если бы Герхарда убили. Опекуном Конрада в этом случае должен был стать брат Августы-Венцеславы, который любил своего маленького племянника и не доверил бы его судьбу чужому человеку.
Вспоминая о заточении в Хелльштайне, путешествии под охраной людей пана Мирослава, бегстве от якобы взбунтовавшихся слуг и въезде в Прагу в карете Феррары с плотно задёрнутыми занавесками на окнах, мальчик проклинал свою доверчивость. Его похитили и прятали, а он воображал, что находится в гостях! Оставить его у себя Мирослав мог только одним способом: держа взаперти под неусыпным присмотром тупых и послушных холопов. Сумасшедший моравский вельможа нашёл себе игрушку и развлекался, пытаясь развеять скуку, но рано или поздно он должен был пресытиться родительской любовью, и что тогда ожидало Конрада, ведал один Бог.
— Приведите Дингера, — умолял мальчик духов-защитников. — Помогите мне бежать!
Ночью он несколько раз просыпался и выглядывал в окно. Густой мрак окутывал улицу. Никакого движения не было заметно под стенами дома. За рекой кричали петухи. На рассвете зазвонили колокола. Гулкие и протяжные — торжественные, лёгкие и серебристые — радостные медные голоса звучали со всех сторон, перекликаясь между собой. Конрад замер прислушиваясь. Перезвон колоколов тревожил его, как зов из заоблачного мира.
Днём Мирослав потребовал Конрада к себе. Хозяин дома ждал в просторном зале. Там же находился Феррара и ещё один человек — маленький, худой, невзрачный, одетый, как все слуги Мирослава, в белую рубаху и коричневые кожаные штаны. Он держал две рапиры.
— Надеюсь, сын мой, вы уже имеете некоторое представление о фехтовании, — сказал Мирослав. — Якоб будет вашим учителем. Начинайте, а мы с господином Феррарой посмотрим.
Невзрачный человечек без поклона, точно равному, подал наследнику Норденфельда рапиру. После ночи, проведённой в полубреду напрасного ожидания и страха, Конрад ненавидел весь мир, и поединок с непочтительным простолюдином был ему под настроение. Он напал на Якоба, как на смертельного врага. Фехтмейстеру, не ожидавшему такой прыти от ребёнка, пришлось обороняться всерьёз. Мирослав и Феррара с удивлением наблюдали за ними. Обоим пришла в голову одна и та же мысль, но ни тот, ни другой, не высказали её вслух: мальчик был вспыльчив и озлоблен. Кто-то долго и старательно обучал его драться насмерть, не щадя противника, как дерутся на поле боя.
— Остановитесь! — приказал Мирослав. Конрад словно не слышал его. Якобу пришлось выбить рапиру из руки ученика. Конрад вскрикнул от боли и гнева. Клинок со звоном отлетел в сторону.
— Кто обучал вас фехтованию, сын мой? — спросил владелец дома.
— Мой слуга Лендерт.
— Тот голландец? Я помню его. Он был весьма храбр…
Предостерегающий взгляд Феррары удержал Конрада от безумной попытки немедленно выяснить судьбу пропавшего слуги.
— Что ж, теперь вашим учителем буду я. — Хозяин дома взял у Якоба рапиру. Конрад поднял свою и, глянув в тусклые, неподвижные, как у змеи, глаза Мирослава, внезапно понял, что он пьян.
Урок был долгим и мучительным. Мирослав не знал жалости и не привык щадить тех, кто от него зависел. Снова и снова он заставлял Конрада повторять одни и те же приёмы, не давая ему передышки, причиняя боль. В пылу схватки он с такой силой толкнул мальчика, что тот не удержался на ногах. Мирослав холодно рассмеялся:
— Вы неловки, ваша светлость. В настоящем бою это скажется. Учитесь двигаться быстрее.
Оказавшись, наконец, в своей комнате, Конрад расплакался. Он был измучен и избит. В пылу схватки Мирослав едва не сломал ему запястье. Рука опухла. Конрад не подозревал, что обычный урок фехтования можно превратить в настоящее издевательство. Лендерт никогда не унижал его язвительными замечаниями, не старался ударить, сбить с ног. Мальчик с ужасом думал о следующем уроке, назначенном на завтра. Клаус принёс ему чистую рубашку, помог переодеться и приложил к опухшему запястью платок, смоченный в уксусе.
Конрад надеялся, что до вечера его оставят в покое, но вскоре за ним пришли: пан Мирослав приглашал его к обеду.
— Что случилось, сын мой? — улыбнулся жестокий хозяин. — Неужели я дал вам повод для слёз? Ничего, скоро вы привыкнете ко мне и моим манерам. Не думаю, что Норденфельд обращался с вами лучше, иначе какого чёрта вы делаете здесь? Выпейте вина. — Он протянул Конраду полный бокал. — Ну, живо, или я сам волью его вам в горло!
Конрад, зажмурившись, через силу глотнул жгучее питьё и закашлялся: вино было слишком крепким.
Феррара, шокированный этой сценой, попытался вмешаться:
— Погодите, сударь. Мальчик опьянеет. Не забывайте, что он мал и слаб.
