— Слаб? — захохотал Мирослав. — Это змеиное отродье? Не вмешивайтесь, господин ювелир, вы не знаете моего сына. Он копия своей матери, а уж она-то слабой не была! Она морочила голову и собственному мужу, и мне. Красавица, ангел во плоти! Но этот ангел порхал от одной постели к другой так же легко, как бабочка от цветка к цветку. Августа не умела любить, но уверяла, что не забудет меня до конца своих дней. Я писал ей в Норденфельд, но она не отвечала на мои письма, а потом я узнал, что она родила сына и назвала его в память обо мне. Какая честь для меня, грешного — она помнила моё второе имя! И вот её сын. Он предал того, кого считал своим родным отцом, ради человека, которого видел всего раз в жизни. В отличие от своей матери Конрад вёл со мной долгую переписку, да вдобавок, представьте себе, на моравском наречии! Очаровательная детская непосредственность! Крошка не знал, что мой родной язык — немецкий. Скажи, малыш, на что ты рассчитывал, явившись ко мне? На то, что я убью Норденфельда и стану твоим покровителем? Что околдованный твоими синими глазами и золотыми кудрями, отпишу тебе всё своё состояние? Но у меня есть наследник! Он живёт в Голландии, и скоро я вызову его сюда!
Конрад растерялся. Он не ожидал, что его заподозрят в стремлении завладеть чужим наследством.
— Остановитесь, сударь, — негромко, но твёрдо произнёс Феррара по-голландски, — иначе завтра вы будете жалеть о том, что наговорили сегодня. Взгляните на мальчика, вы напугали его. Неужели вы хотите, чтобы ваш сын боялся вас?
Как ни странно, Мирослав подчинился.
— Да, вы правы, — сказал он, — иногда мне бывает трудно сдерживаться. Простите, господа. Не принимайте мои слова всерьёз. Я пьян.
Он сел за стол и жестом пригласил гостей поступить так же. Конрад вопросительно взглянул на Феррару. Тот кивнул в ответ и занял место слева от хозяина дома.
После обеда, дождавшись разрешения вернуться в свои покои, Конрад приказал Клаусу открыть окно.
— От реки тянет сыростью и прохладой, — возразил слуга, — вы можете простудиться.
— Нет, я привык к холоду и сырости. В городе мне жарко. Под моими окнами в Норденфельде был пруд. Зимой он замерзал, и мы с братом катались по нему на коньках, а летом я иногда купался там тайком от отца.
Клаус улыбнулся.
— А я-то думал, что вы кротки и послушны, как ангел.
Приоткрыв створку окна, он ушёл. Конрад лёг животом на подоконник и глянул вниз, под стену. На уровне среднего этажа он увидел крону старой липы, что так напугала его накануне. Сверху дерево не казалось большим. Стена не давала ему разрастаться вширь. Две самые длинные и толстые ветки охватывали угол дома, словно уродливые руки. Если бы липа была выше! Конрад оглянулся на занавески, подёргал их. Они были достаточно прочными. Связав их, он, вероятно, смог бы добраться до её ветвей. Его не тревожил ни страх высоты, ни то, что обратный путь до Норденфельда ему предстояло пройти пешком, без денег и спутников, прячась от людей пана Мирослава. Оставалось дождаться ночи.
Рассматривая фигурную решётку ограды, Конрад думал о том, что труднее всего будет пройти незамеченным через городские ворота. И вдруг увидел Дингера. Тот был без лошади. Не спеша, словно прогуливаясь, беглый слуга подошёл к ограде, остановился, делая вид, что любуется цветами, растущими в саду.
Конрад сполз с подоконника, бросился к столу, торопливо, ломая перо, написал на листе бумаги: "Жди меня ночью. Я убегу". Завернув в записку медную крышку чернильницы, он подбежал к окну и, что есть силы, швырнул свёрток. С реки дул сильный ветер, но тяжёлая крышка преодолела его сопротивление. Записка упала в саду почти у самой ограды. Дингер огляделся, поднял сломанную ветром ветку, просунул её между прутьями решётки, подкатил свёрток к себе и, спрятав его в ладони, как ни в чём не бывало, зашагал прочь. Если бы кто-то из обитателей дома наблюдал эту сцену в другое окно, он, скорее всего, решил бы, что богатый мальчик подал милостыню бродяге.
Ужинал Конрад один. Мирослав не пожелал видеть его за своим столом. Вполне возможно, что и Феррара не удостоился приглашения, так как в этот вечер хозяин дома пировал с другими гостями.
Прислушиваясь к доносящимся снизу пьяным крикам, пению и хохоту, Конрад молил Бога, чтобы Мирослав не вспомнил о нём и не приказал ему спуститься в столовую.
Далеко за полночь гости разъехались. Шум стих. Конрад позвал Клауса, с его помощью переоделся в ночную рубаху и лёг. Усталый слуга сложил одежду мальчика на краю постели, по его просьбе опустил полог и уже собирался уйти, но Конрад окликнул его и потребовал закрыть окно:
— Ветер не даст мне уснуть.
Клаус убрал с подоконника чернильницу, несколько статуэток и расписное голландское блюдо, которыми маленький гость играл вечером, прикрыл окно и задёрнул занавески.
— Теперь ветер не будет мешать вашей светлости.
