– Вот то-то, что Левша, но не выдуманный, а наш – вятский и настоящий. Тоже, если покопаться, опять целая повесть. Или про кавалерист-девицу Надежду Дурову – прогрессивная общественность ошалеет! Оно, конечно, она жила в Елабуге, которая тогда была Вятской губернией, а теперь это Татарстан, но Пушкин её в «Современнике» печатал именно как вятскую писательницу. Её творчество, кстати, высоко ставил Белинский. Представляете, Гоголя за «Выбранные места» ругал, а нашу вятскую Надежду одобрял. Нормально? И, к Гоголю возвращаясь, Хлестаков из «Ревизора» это вылитый Иван Раевич – уже со всех сторон вятский писатель, о котором не главу, а целые «12 стульев» писать можно.
Максим стушевался и даже как-то по напором осел:
– Блин, я очень… – он хотел подобрать слово, но оно всё не подворачивалось. – Тут есть, где разгуляться!
– Да не то слово! Какой век не возьми – всё тема, куда ни копни —клад! Поприще!
– А из каких-то событий посовременней что-то было?
– Ну, вот мы с вами как раз тут стоим… Тут через квартал было городское кладбище и в тридцатые годы это кладбище снесли. Так мрамор с вятских могил приспособили к делу при строительстве московского метро.
– Вот это да…
– Я и говорю – материала на многотомник и на многолетний труд, если по-хорошему взяться.
– Знаете, свет обязан эту книгу увидеть. Пусть там даже просто хронологией будет описано что и когда было. Просто я всю жизнь только и слышал, что наш город и край – это такое козлиное место, где всегда здесь жили разные гопники, а приличного человека сюда затащить получалось только в кандалах. «Вот то ли дело Москва или Питер! Вот там – жизнь! А тут – душегубка!». Так говорили мои друзья и уезжали в столицы пытать счастья. И многие устроились, но… Мне кажется, если бы они здесь остались, то было бы лучше. Столицы в их талантах необходимости не испытывают, а здесь их не хватает и на их местах лакуны, которые нечем заполнить.
– Думаете, если бы они знали о значимости своей малой родины, они бы остались?
– Убеждён.
– Хм… – Анатолий Васильевич задумался о чём-то своём, потом как будто начал с середины фразы. – …тут ведь как: напишешь много, так читать не станут, а напишешь коротко, то скажут, что без подробностей не интересно… Ладно, подумаю ещё на досуге. И ещё… У вас ведь Брусин фамилия?
Максим кивнул:
– Да.
– Отец вятский?
– Ну как… Отец и дед у меня с Лесного, а вот прадед когда-то в Вятке приказчиком был.
– Теперь понятно, почему отец и дед с Лесного.
– Да-да… Так вот прадед у меня Брусиным был, эту фамилию носил. Отец говорил, что мы из дворян разорившихся, но это ведь каждый теперь свой род от графов выводит.
– Не без этого… Просто у Салтыкова-Щедрина рассказ есть о человеке с такой фамилией.
– Ничего себе! Не знал.
– Обязательно почитайте, он небольшой совсем. А мать вятская?
– Нет, мать из Нижнего. Максимова её фамилия, – при этих словах историк цокнул языком. – Она ещё горевала, что последняя в роду и больше нижегородских Максимовых нету.
– Я, конечно, могу ошибаться… Нет, я информацию проверю и потом дам знать. Ваше происхождение обещает оказаться весьма занимательным – от Щедрина и Гоголя!
– Заинтриговали! Будет очень интересно узнать.
– Пока тогда! Побегу по делам, а потом проверю догадку! Всего доброго! И помните, что история намного шире любых её интерпретаций! Избегайте однобоких трактовок!
– До свидания! Был очень рад встрече!
Переходя дорогу, Максим заметил, что поток машин его больше не тревожит. Больничный морок прошёл и мир снова стал объёмным.
04.06.202…
– А я тебе говорю, давай, больше их слушай! Придумал тоже: «технари», «гуманитарии»… Это всё, знаешь, отговорки для косоруких и невежд, которые из своего болота уютного вылазить не хотят, – дядя Федя отложил в сторону грабли и сел на лавочку у подъезда. Правой рукой он упёрся в колено и пристально посмотрел прямо в глаза Вове:
– Вот тот же Гагарин – инженерную академию закончил, лётчиком-испытателем стал, да? Первый космонавт и символ технического прогресса, верно? Вот уж где технарь-то должен быть! – дядя Федя потряс кулаком в пупырчатой оранжевой перчатке и тут же искоса, с прищуром посмотрел на Вову:
