Он задумывается. Зрительная кора анализирует визуальную информацию. Пять секунд, десять, пятнадцать. Бинго!
– Да ты мужик, бля!
***
– Вот тварь, – повторяю я. – Назвать даму сэром!
– У меня, бля, как-то все в обратную сторону пошло, бля. Не первый подобный случай, бля, – Крис вздыхает.
– Ничего никуда не пошло, бля. Просто ты отощала. Где твои щеки? Куда ты их дела?!
– Да, – кивает она. – Надо больше есть, бля.
– Помнишь, наши супы-пюре? – улыбаюсь я.
– Блендер сломался, – снова вздыхает она. – Не вынес здешнего климата.
Не думаю, что у Раскольникова была барная стойка. Она отделяет миниатюрную кухню от квадратной комнаты. Двадцати пятиметровый чердак с голубыми стенами довольно уютный несмотря на низкий потолок. Крис называет его студио. Стола нет. У барной стойки два черных высоких стула. На них мы сидим. Пьем пиво, грызем что-то из моря. Тишина поражает меня. Ни голосов, ни хлопанья дверей, ни звуков ремонта, абсолютная, умиротворяющая тишина.
– Райское место! – я совершенно расслаблен – Кирпич?
– Да.
– Я люблю кирпич. Я фанат кирпича.
В воскресенье, возвратившись с прогулки, я обнаруживаю на столе инопланетный корабль.
– У нас гости из космоса?
Крис в фартуке, щеки испачканы мукой.
– Знакомься, Сержи, это хлебопечка! Хлебопечка, знакомься, это Сержи.
Какая сытная жизнь началась у нас! Хлеба пшеничные и ржаные, горячие, круглые, со злаками и семечками, курагой и черносливом, с кунжутом и орехами. Крис экспериментирует. Хлеба с авокадо, кукурузой, маслинами, грибами, брынзой, чечевицей.
В ленте Крис теперь еда. Ее фотографический талант на службе у земли-матушки. На смену питерской архитектуре пришли хлеба. Вместо туманных пейзажей, чашек кофе, салатовых листиков мяты – пуп земли, русский кулич, родник красоты. Мы назвали хлебопечку Клавдией.
– Тсс! Не выражайся при Клавдии, а то хлеб не поднимется.
– Чего так поздно! Мы с Клавдией волнуемся!
Округлилось женское бедро, и на круглых щеках Кристины заиграл теплый деревенский румянец. Вид ее радовал сытой безмятежностью. На домашнем хлебе девушка похорошела. Пополнели руки, в лице проступила мечтательность сельской простушки.
– Я поправилась? – крутится у зеркала.
– Да, и тебе очень идет, а я вот непростительно разжирел, – вздыхаю я, чувствуя, как пояс джинсов неприятно врезается в живот.
Она трогает острый кадык.
– Только вот это. Сильно заметно?
– Пф. Не выдумывай.
Я сжимаю пальцами плотную чужеродную складку на брюхе. Я легко набираю вес.
– Ну я и кабан, – вздыхаю.
– Пф. Не выдумывай.
Вздохнув, мы направляемся к шкафу: Крис выуживает черную водолазку, я извлекаю спортивные трикотажные штаны.
– Вот бы сесть в хлебопечку и улететь… – мечтательно тянет Крис.
– Куда?
– Не знаю. Далеко. В другую галактику.
– Тут тоже хорошо. Красиво.
– Без охранников было бы лучше.
Монрепо – одно из моих любимых мест. От вокзала два часа на электричке, потом несколько минут на такси и вы попадаете в живописнейшее место. Из белой беседки открывается монументальный вид на реку. Холодно, чуть выше нуля, хотя для ноября это почти южный градус. В термосе у нас чай. На природе, среди снегов и сосен, выпить чайку с чабрецом, особенно после долгой прогулки, – большое удовольствие.
Я не спеша леплю своего усё, добродушного одинокого вдовца. Его жена умерла двадцать пять лет назад при родах. Надежды усё на то, что сын продолжит занятие своих предков, пошли прахом – Косуке предпочел жизнь в городе и профессию менеджера. На рыбу у парня аллергия. Усё продолжает надеяться, что когда-нибудь передаст древнее искусство укай внуку. Он неисправимый оптимист, хотя и понимает, что может стать последним усё в их старейшем и трудолюбивом роду.
– Как ты пьешь? – удивляюсь я. – Горячий же.
– Я огнеупорная девушка.
Шапка у Крис цвета свеклы с майонезом. Невысокие угги со стразами выглядят как выходные, нарядные валенки. Крой пуховика я бы определил, как застегнутый не на ту пуговицу.
Я искал в телефоне свои японские снимки, чтобы показать, и долистал до старых Риткиных фотографий.
– Это наша Рита?! – Крис таращит глаза.
И поскольку Рита никогда не делала из этого секрета, я показал Крис и другие снимки.
– Какая пышечка! – комментирует Крис.
Рита как раз начала полнеть, когда мы с ней познакомились, за пару месяцев набрала килограммов двадцать. Затем села на диету, занялась спортом и скоро из круглощекой дивы превратились в худую стерву. За те пять лет, что я знаю Ритку, она несколько раз то расширялась, то сужалась, преображаясь до неузнаваемости, и повторяя время от времени:
– Я женщина-гармонь!
Откуда вылетели птицы непонятно. Произошло все стремительно. Но вдруг мы увидели, как в воду падает белый голубь. Всплеск. Ворона атакует его. Бьет клювом. Резко, жестоко. Отлетает, садится на ветку дерева, торжествует. Будто ждет похвалы, рукоплесканий. Голубь лежит на боку истерзанный. Из воды торчит острое крыло. Из последних сил он бьет крылом по воде.
