А в мире тем временем происходило нечто напоминающее события в нашей семье. Или, может быть, это наша семья была отражением внешнего мира. По-прежнему совершались свадьбы, рождались дети, происходили семейные полдники, споры о судьбе мальчиков, занявших в лицее последние места, далеко позади юного Самюэля Зильберштейна, сына одного крупного торговца мехами из евреев, или племянника известного католического писателя, воплощавшего в глазах дедушки самую что ни на есть отчаянную левизну. Все это воспринималось и нами, и всеми вокруг в сочетании с событиями 6 февраля, с Народным фронтом, с войной в Испании. Европа разделилась на фашистов и антифашистов. Кроме Филиппа и Клода, выбравших каждый свой лагерь, никто из нас не знал, чему верить и к чему стремиться. В течение пяти-шести лет, предшествовавших Второй мировой войне, мы жили, как мне кажется, в ожидании неотвратимой катастрофы, против которой мы чувствовали себя бессильными и безоружными. «Ну, я же говорил…» — ворчал дедушка. И только качал головой, читая в газете ужасные новости.
С одной стороны, социализм, с другой — национализм были нам в равной степени чужды и антипатичны. А национал-социализм совмещал в себе все несчастья. Но сохранился ли какой-нибудь смысл у слов «мы», «нам»? Некоторые из нас стали националистами или ультранационалистами, а Клод стал социалистом и даже немного больше, чем социалистом. То, что для семьи в целом представлялось как очень большое несчастье, некоторых из ее членов безмерно радовало. Филипп участвовал 6 февраля в демонстрации на мосту Согласия вместе с «Королевскими молодчиками», а Клод 9 февраля шел в рядах коммунистов по Большим бульварам от площади Бастилии до площади Нации. Филипп с пеной у рта защищал вступление немецких войск в Рейнскую область. «Боже мой! — говорил он, смеясь. — Немцы захватывают Германию…» А по мнению Клода, действия Народного фронта были всего лишь народным праздником и ничем больше. У обоих получалось, что основой счастья являются действия народных масс, только вот катехизисы и методы у них были диаметрально противоположные. Каждый, естественно, оспаривал мнение другого, обвиняя его в иллюзиях и в пускании пыли в глаза. Клод садился на тандем трудящихся классов, рассеявшихся по дорогам Франции благодаря политике Леона Блюма и Лео Лагранжа, и, вздымая правый кулак, требовал сорокачасовую рабочую неделю, организацию досуга и пел «Интернационал», а Филипп в это время размахивал лопатой и винтовкой, провозглашая под сенью флагов с изображением фасций и свастики достоинства силы через радость. Были ли события и люди так же разделены в прошлом? Менялся ли мир так же быстро? Была ли история столь же разнообразна, печальная для одних и полная надежд для других? Полагаю, что ответы на эти вопросы будут достаточно однозначными: Александр Македонский и Карл Великий, Чингисхан и Наполеон успевали за несколько лет завоевать значительную часть света, варвары и римляне, мусульмане и христиане, католики и протестанты всю жизнь только и делали, что убивали друг друга, и кровь людская вечно текла потоком ради поющего завтра, обещанного пророками, мучениками и революционерами. Но нам, жителям Плесси-ле-Водрёя, едва вышедшим из неподвижного нашего мирка воспоминаний, казалось, что история сошла с ума, и мы жалели тех младшеньких, что сменят нас. На этот раз сладкую жизнь с ее костюмированными балами, с толпами слуг, с избытком свободного времени и культурой, со столовым серебром и кипами постельного белья, переходящими от поколения к поколению в огромных благоухающих шкафах, — все это навсегда унесли ветры, дующие из Баварии и с берегов Рейна, из осажденного Толедо и разрушенной Герники, с мрачных просторов Сибири.
