Молодые, как мы стали их называть, неплохо свыкались с этим так нас пугавшим миром. Мы горевали об их судьбе, а они были совершенно спокойны. По примеру своего дядюшки Филиппа Жан-Клод был фашистом. Выбор убеждений стоил ему недорого. Он готовился к экзамену на бакалавра и играл в теннис. И уже любил девушек. Накануне войны его сестре Анне-Марии, дочери Пьера и Урсулы, было шестнадцать или семнадцать лет. Она обещала стать очень красивой. В этом трудном мире красота Анны-Марии была утешением. Она могла приручить даже Клода. Активист с поднятым кулаком был снисходителен к этой дочери пруссачки, к этой племяннице и сестренке фашистов, унаследовавшей фамилию, прославленную многими военными и церковными деятелями. Я рассказывал Клоду, что его племянница имела большой успех на выпускном вечере в монастыре Уазо и на улице Любек, на танцульке у Бриссаков или Аркуров, а потом, весной 1939 года, на своем первом девичьем балу и что ее снимки были опубликованы в журнале «Вог». Клод улыбался. Он продавал по воскресеньям у входа в метро газету «Юманите», но гордился своей племянницей и ее успехами на балах и в салонах того господствующего класса, из которого он сам вышел, но от которого отрекся. Анна-Мария очень любила своих дядей. Ее мать занималась ею, естественно, мало. По воскресеньям Филипп, или Клод, или я возили ее иногда в Версаль к старой тетке или водили в кино на Больших бульварах или в Латинский квартал. В те времена кинематограф был еще молод, неуклюж, в чем-то гениален и исключителен, и поход в кино был еще праздником. Мы ходили смотреть «Набережную туманов», «День начинается», «Белоснежку и семь гномов», «Северный отель», «Великую иллюзию», «Правила игры», «Дилижанс» (по-французски фильм назывался «Фантастические гонки»), «Трех уланов из Бенгалии». Она обожала кино. Любила жизнь. Нам она казалась очень простенькой в своей девичьей красе. Анна-Мария казалась мне также и простодушной. А двадцатью годами раньше и Урсула была простой. Все просто в мужчинах, все просто в женщинах, когда смотришь на них со стороны и видишь их нерешительность на пороге этого мира, куда они входят смеясь. Просто все и потом, много позже, когда жизнь закончилась и можно объяснить прожитые годы, ставшие историей. Темной и часто загадочной представляется судьба, когда жизнь еще продолжается. Помню, я не раз останавливался в аллеях, тогда еще ухоженных, в Плесси-ле-Водрёе или в оживленной толпе на Елисейских Полях, слушая Анну-Марию, видя ее оживленной и веселой, смеющейся без явной причины, останавливался, внезапно задумываясь: а как сложится ее судьба?
В Плесси-ле-Водрёе дети стали жить совсем другой жизнью по сравнению с нашей в их возрасте. Нас поражала и даже возмущала их потребность в развлечениях, которая была, возможно, лишь замаскированной формой любви к переменам. Думаю, что к нашему удивлению примешивалось и немножко зависти. Разве у нас были площадки для тенниса, бассейны, визиты друзей в конце недели, лыжи зимой и мотоциклы в семнадцать лет? И чем сложнее были материальные условия, тем больше возрастали требования детей. Финансовое положение семьи постоянно ухудшалось с начала двадцатого века, затем после войны, потом еще после кризиса. Было две категории людей, о которых мы всегда говорили, что они то и дело требуют для себя все больше и больше: это дети и прислуга. Уже трудно было найти для Плесси-ле-Водрёя кухарок и метрдотелей — в Плесси-ле-Водрёе своего кино не было, а субботний бал лишь с трудом мог заменить городские удовольствия. Не меньше горничных, чувствовавших себя вне Парижа как в изгнании, жаловались и дети, которым хотелось уехать в горы, путешествовать, купаться в море. Порой у нас складывалось впечатление — как нам казалось, чудовищное, — что они в нашем старом доме скучают. Мы много говорили об этих семейных проблемах, и они заменили нам великие мифы давних времен, ушедшие в прошлое. Не король, а предстоящие каникулы детей и жалованье кухарок стали теперь темами наших разговоров. Дедушка обожал детей, и, чтобы им сделать приятное, он велел построить теннисный корт в углу сада, а в период Народного фронта, как я уже писал, в замке были оборудованы две ванные комнаты. Несмотря на помощь Мишеля и тетушки Габриэль, это обошлось деду в неслыханную сумму. И при этом ему казалось, что дети никогда не выражали — да, видимо, и в самом деле не испытывали — никакого чувства признательности. Я слышал высказывание, ставшее впоследствии летучим: «Дети всегда недовольны. Они думают, будто взрослые всегда перед ними в долгу». И в самом деле, от этих пятнадцатилетних веяло бунтом. Накануне Второй мировой войны, как всегда с некоторым опозданием по сравнению с окружающим миром, с литературой, с «Фальшивомонетчиками» Андре Жида, с «Семьей Тибо» Роже Мартен Дю Тара, дракон отношений отцов и детей в нашей семье готовился взлететь в еще светлое, но уже обложенное облаками небо.
