Во всей этой истории самым удивительным была реакция дедушки. Для него глава семьи был выше партизана. Тем, кто спрашивал его о Филиппе и Клоде, он отвечал спокойно и без особого волнения, как если бы речь шла о рутинной поездке на охоту, или о необычном туристическом походе, или о рискованной конной скачке: «Да, двое из моих внуков уехали в Испанию… Но они — в разных местах». Разумеется, дедушка не был на стороне республиканцев. Как вы хотите, чтобы не взволновалось сердце старого монархиста, воспитанного и прожившего всю жизнь в презрении к Республике, когда Филипп ему писал, что рядом с ним карлисты идут в бой с традиционным кличем: «За Бога и за короля»? Но вот что больше всего ему нравилось, так это война на свою веру, то, чем он всегда восхищался, чего ему так не хватало с детских лет, протекших при Второй империи. Дед видел, что у Клода есть по крайней мере нечто общее с теми покойниками, которых он отверг: он — человек веры. Другой веры. Но все-таки веры. Дед не любил республиканцев, но и не солидаризировался с экстремизмом франкистов. Человек; столько времени в меру своих сил боровшийся против безбожной школы, против либеральной парламентской демократии, в конце жизни нашел естественным, что двое из его внуков оказались в противостоящих лагерях. Время и с ним проделало свою работу. Он говорил себе и нам тоже, что мы живем не в конце XIX века и не в начале XX. Он старался по возможности сохранять равновесие в оценке и Клода, и Филиппа. Ни разу ему не пришла в голову мысль отречься от Клода или осудить его. Он видел в своих внуках потомков арманьяков и бургиньонов, католиков и протестантов, своего двоюродного прадеда Франсуа, послужившего и в русской армии при Суворове и Кутузове, и в австрийской у генерала Мака, и в прусской при Гогенлоэ, и своего двоюродного деда Армана, полковника наполеоновской гвардии.
Филипп был ранен в руку. Но оба вернулись вовремя и после одной войны занялись подготовкой к другой. Волосы тети Габриэль, их матери, густо тронула седина. Потом довольно скоро голова ее стала совсем белой. Она перестала устраивать праздники, маскарады и вернисажи авангардистов, которых разбросало по всем сторонам света. В 1936 году для нее наступил сезон тревоги, который закончился лишь в 1945 году. В глазах семьи Клод и Филипп прошли специальное, быть может, суровое обучение в школе прикладной военной науки, где было и внутреннее соперничество, и серьезный риск, но тяжелых последствий избежали, словно это были соревнования по гребле между командами Оксфорда и Кембриджа или старинный рыцарский турнир. Они сражались за свои убеждения, за победу того, во что они верили. По мнению моего деда, утратившего за последние сто пятьдесят лет все резоны для энтузиазма, внуки поступили правильно. Мне кажется, что дедушка, бодро разменявший девятый десяток, немножко завидовал им, главным образом потому, что в этот век всеобщего упадка они сумели найти повод для того, чтобы сражаться, да еще один против другого. Одним из гениальных свойств нашей, не отличающейся большими талантами семьи было умение продолжать достойно жить внутри катаклизмов, умение находить общий язык с ними, не опускаясь до низкой трусости, и даже навязывать им правила хорошего тона. Клод и Филипп по-своему возродили какие-то надежды и страсти, двигавшие их предками и бросавшие их то на берега Рейна, то в Ломбардию, а то и к Гробу Господню. «Замечательно, превосходно». — Такая реакция была хорошим знаком здоровья нашего семейства.
