Может быть, в вашей памяти еще задержалось мое мимолетное упоминание о наших соседях по имению, очень снисходительных к Христофору Колумбу. Кстати, их немного неправильная манера говорить по-французски и смешила и раздражала моего деда. Поскольку их дети и внуки еще живы, мне трудно полностью воспроизвести здесь их фамилию. Семейство В. состояло из славных людей, чуточку смешных, еще больших консерваторов, чем мы, честно построивших свое состояние на носках и прочих трикотажных изделиях. Они были снобами. В нас было много недостатков, много смешного, несколько пороков и даже какие-то отвратительные стороны. Но, разумеется, снобами мы не были. Почему же? Потому что под нашей простотой, под нашей доброжелательностью, под экономической деградацией, под нашими идеологическими и социальными превращениями еще явственно просматривалась одна черта: сознание собственного превосходства. Деньги нас не прельщали, как и положение в обществе, как и титулы, как и элегантность: с этой стороны, слава Богу или слава истории, у нас всего было предостаточно. Интеллектуального снобизма у нас тоже не было: и реакционеры, как мой дед, и социалисты, как двоюродный брат, — все мы непринужденно себя чувствовали, сохраняя свои убеждения и чаяния. Мы жили не для того, чтобы эффектно выглядеть, мы не имели привычки вынашивать задние мысли, людей и вещи мы ценили за то, кем и чем они являлись, мы чувствовали себя уютно в своей оболочке. Даже Клод, страдавший от того, что носил нашу фамилию, недолго задержался между двумя стульями в политическом и социальном плане и очень скоро покинул идеологический no man’s land. Очень скоро он стал чувствовать себя совершенно непринужденно и в «Юманите», и среди товарищей по интернациональным бригадам, сошелся с Мальро. Между нами и нашими вкусами не было ничего постороннего. То, что нам хотелось иметь, мы имели, а на то, чего не имели, смотрели с презрением. Мы слегка презирали заработанные деньги. Ну так мы и потеряли эти деньги. А другие, остальные деньги, мы никогда не зарабатывали их: они всегда принадлежали нам в виде земли и лесов. Мы не страдали той ужасной завистью, что у нас нет того или другого. Мы были, если хотите, ближе к гордыне, чем к тщеславию, ближе к самодовольству и благодушному высокомерию. Быть может, таким образом мы действовали себе во вред, сами давая в руки истории розги, чтобы нас наказывать. Я не настаиваю на том, что были мы во всем безупречны. Но мы не были снобами. А вот члены семейства В. были снобами.
Эти люди вышли из очень скромной среды. Дед их торговал вином не то в Кемпере, не то в Ване. Отец женился на дочери коммерсанта из Кемпера и стал понемногу скупать лавочки, склады, конторы, заводы и менее чем за тридцать лет скопил состояние. Пока между нами не было речи о том, чтобы породниться, нам и в голову бы не пришло упрекать семейство В. в низком происхождении. Я, кажется, уже говорил, что глупо ли это или мудро, но мы не проводили никакой разницы между бретонским моряком и послом Республики, между главой правительства и торговцем вином. Были мы и были члены нашей семьи, были дальние родственники, был настоятель, был Жюль и его сыновья и были все остальные — Ротшильды, Рокфеллеры, Эйнштейны, учитель из Русетты, жандармы в Вильнёве, министры и депутаты, уголовники и семейство В., которые были для нас не выше и не ниже, чем председатель палаты в Кассационном суде, главный советник Счетной палаты или же какой-нибудь мусорщик. А вот бакалейщик, шорник и весь остальной ремесленный люд, проживавший в Плесси-ле-Водрёе, находились где-то на полпути между этими неравными частями общества и всего мира. Случилось так, что наша маниакальная сдержанность, доброжелательность и неотразимая, надо полагать, смесь высокомерия и вежливости подтолкнули семью В. к сближению с нами. По иронии судьбы эта семья находилась на подъеме, а мы — на спуске. С каждым годом мы становились все беднее, наша роль в обществе падала, нам грозила полная потеря престижа, мы стали уже делиться на противостоящие лагеря. А они, наоборот, являли собой образ счастья и удачи. Они, если хотите, были тем, чем сто лет до того были находившиеся во всем своем блеске Реми-Мишо, только без темного и тревожного элемента, без отречений, без высоких мучений. Комичная сторона ситуации состояла в том, что им в нас импонировали прежде всего традиция и строгость правил, тогда как сами мы уже начали отказываться от этого наследия прошлого. Робер В., старший сын, стал появляться на конных соревнованиях, на модных балах, посещать дома семейств Ноай и Монтескью-Фезенак, причем появился он там как раз тогда, когда Пьер вышел из этого блестящего мира, где он царил, когда дядя Поль покончил с собой, а Клод переходил на позиции марксизма. Семейство В. проникалось иллюзиями, от которых мы отказывались. Но это была еще одна причина, по которой они восхищались нашей непринужденностью, нашим поведением, нашим безразличием к перипетиям истории, то есть ко всему, что оставалось нам от прошлого, утонувшего в бурлящем мире современности.
