Робер В. был высоким, красивым, спортивным молодым человеком без малого тридцати лет, с черными напомаженными волосами. Он отлично сидел в седле, был хорошим охотником, водил свою «тальбот» на рекордных скоростях, безупречно говорил по-французски, в отличие от своих родителей, и в общем скорее внушал симпатию. Но единственным его настоящим козырем было то, что он появился в нашей жизни в тени Адольфа Гитлера с его бредовыми речами, особенно зажигающими в периоды равноденствия. Чтобы представить вам, какими были для нас 1938 и 1939 годы, скажу, что это было время безвременья. Все другие годы позволяли строить какие-то планы, вели к чему-то, вписывались в определенную траекторию. А 1938-й и 1939-й были как бы заключены в скобки и заведомо вели в тупик. Мы застыли в выжидательной позе. Глядя на пролетавшие мимо дни, недели, месяцы, все ждали какого-нибудь чуда: что умрут Гитлер, Геринг, Геббельс и Гиммлер, что они перейдут в либеральную веру, что рухнут одновременно национал-социализм в Германии и большевизм в России. Что нам виделось в будущем? Чудо, возможно: мама и дедушка рассчитывали еще в какой-то степени на предсказания Нострадамуса и на фатимскую Богоматерь. Или же на катастрофу, которую, как мне кажется, все внутренне ожидали. Во всяком случае, в течение двадцати или тридцати месяцев, предшествовавших войне, мы уже тогда вычеркивали это время из истории, из нашей жизни, из реального течения времени. Эти месяцы не шли в счет. Это был кошмар, отсрочка, воображаемый период, ошибка, исключение, жуткое ожидание рассвета осужденным на казнь. Даже Филипп с его взглядами тоже только и ждал, когда же мы выйдем из этого длинного ущелья между скалами и пропастями истории: для французского националиста перспективы выглядели весьма смутными. Но на протяжении всей этой отсрочки, на протяжении всего этого шествия между топорами и стрелами Анна-Мария скакала верхом в лесу Плесси-ле-Водрёя, где мы скрывались от немецких газов, скакала вместе со своим братом Жан-Клодом, с кузеном Бернаром и с Робером В.
Вы, конечно, понимаете, что с самого раннего детства и до последних предвоенных месяцев, когда она стала краситься, Анна-Мария пользовалась лишь минимальной свободой. В те времена страсть еще находила чистые небеса, чтобы разразиться затем в них со всей мощью природной стихии. Пьер и Урсула, несмотря на собственный образ жизни, очень внимательно следили за дочкой, со всей строгостью прусского и французского воспитания. Когда Урсула начала отдаляться от семьи, забота об Анне-Марии легла главным образом на плечи ее дядюшек. Жак, Филипп, Клод и я ревниво следили за строгим соблюдением семейных правил. Особенно трогательно было видеть, как Клод старается совместить свои убеждения с самыми что ни на есть традиционно условными принципами воспитания. Только благодаря Судетам, благодаря ожиданию войны, благодаря отсрочке ее, благодаря затянувшимся каникулам в нашем убежище Анна-Мария смогла в течение нескольких месяцев видеть Робера каждый день. И дедушка, и все мы тем меньше имели оснований для беспокойства, что Робер был женат. Неудачно, но женат. Он очень рано женился на дочери депутата крайне правого толка, но расстался с ней уже через полтора года. Депутат этот не раз имел стычки с дядей Полем, обвиняя его в уступках республиканцам. Все это — угроза немецкого вторжения, невозможность строить какие-либо проекты, несвобода Робера, приличные убеждения его тестя, такая здоровая и спокойная жизнь в Плесси-ле-Водрёе без каких-нибудь ночных кабаков и даже без кинотеатра, — все это позволяло молодым людям вместе скакать в фамильном лесу под невнимательным, безразличным и насмешливым наблюдением издалека Жан-Клода или Бернара. Ну пусть погуляют на чистом воздухе. Что может быть полезнее прогулок среди дубрав и сосновых рощ. Но не успело закончиться лето 1939 года, как в Плесси-ле-Водрёе разразились сразу три катастрофы: была объявлена война, дочь кухарки Марты, брошенная любовником, осталась одна с грудным младенцем на руках, а Анна-Мария объявила всем в округе, что выходит замуж за Робера В.
