Предварительное расследование дела Фёртча – "Козак-3" было практически завершено в конце ноября 1997 года. Начальник 52-го подотдела постоянно пытался перепроверить собранные данные. По нему было видно, что он сильно страдал от таких тяжелых подозрений в адрес своего шефа. Вильгельм не был каким-то повесой. Он очень серьезно подошел к делу и часами беседовал со всеми работниками следственного реферата, чтобы возможно, прийти еще к какому-то другому выводу. На него сильно давила вся эта ответственность. Даже если посмотреть на его поведение с позиций сегодняшнего дня, то он подошел к этой проблеме абсолютно корректно. Я не заместил у Вильгельма никакой насмешки, злорадства или чувства мести. Наверное, именно поэтому он так и страдал. Когда в конце расследования он пришел к тому же самому выводу, то был ужасно разочарован.
Время от времени он сидел у Ульбауэра, с серым лицом, измученный. Он хотел быть поближе к своим подчиненным, не в последнюю очередь и потому, что президент БНД Ганс-Йорг Гайгер оставил его наедине со всей этой катастрофой. Бывший вице-президент "Ведомства Гаука", занимавшегося разборкой архивов Штази, оказывался всегда недосягаемым для него, или, если удавалось дозвониться, реагировал медленно и нерешительно. Часто он вообще не хотел принимать решения или перекладывал их на Вильгельма. Но тому как раз был нужен кто-то, кто бы его поддерживал или – на случай ошибки – безусловно встал бы на его сторону.
Ведомство по охране конституции вступает в дело
Во время одной беседы с Ульбауэром родилась мысль провести независимую экспертизу вне Службы. Единственными, кто нам мог бы помочь, были коллеги из Федерального ведомства по охране конституции БФФ (Bundesamt fuer Verfassungsschutz, BfV). Вильгельм тут же с благодарностью ухватился за это предложение. По нему было видно, что этот совет принес ему облегчение. Если где-то были совершены ошибки, то коллеги из смежного ведомства помогли бы их вскрыть и исправить. Тогдашний президент БФФ Петер Фриш послал одного своего доверенного сотрудника в БНД. Тот назвался фамилией Шмидт и принялся изучать досье по операции "Козак-3" и по операции "Рюбецаль".
16 декабря 1997 года Шмидт попросил всех участников операции собраться на совещание в служебных помещениях группы QB 30. Его приговор был однозначен. Шмидт считал собранные против Фёртча улики более чем достаточными, и попросил Вильгельма немедленно проинформировать президента БНД с тем, чтобы тот обратился по этому вопросу в Ведомство федерального канцлера. Затем контрразведчик БФФ поздравил нас всех с безупречно проделанной работой.
Но, несмотря на это, у президента снова не нашлось времени, чтобы принять новые необходимые сведения и заняться ими. Это неблагодарное занятие он поручил своему помощнику, который хотел, однако, чтобы его информировали только по телефону. Вильгельм снова попросил у президента принять его лично. Два дня спустя беседа состоялась, но тоже только по телефону. Прошел почти месяц, пока Гайгер хоть как-то отреагировал. Так как за прошедшее время мало что произошло, он попросил шефа БФФ Фриша провести собственную экспертизу. Она заняла еще один месяц, после чего главный контрразведчик из Кёльна прямо таки потребовал у своего мюнхенского коллеги немедленно проинформировать Федеральную канцелярию о деле Фёртча.
В начале марта 1998 года Гайгер наконец-то отправился в Бонн на прием к своему "потребителю" (жаргон БНД). Возможно из-за дружбы между Фёртчем и государственным министром Шмидбауэром маленькая делегация 10 марта постучалась сначала к министру Ведомства федерального канцлера Фридриху Болю. Но тот сам не особенно озаботился сомнениями пуллахцев, а просто перенаправил их к своей правой руке Шмидбауэру. Таким образом, дело попало именно на тот стол, на котором оно ни в коем случае не должно было оказаться.
Олльхауэр сформулировал это так: – Теперь нам вообще не будет хватать воздуха. Но в любом случае мы за это время уже забрались достаточно высоко.
Совершенно секретный "Боннский раунд"
17 марта 1998 года Федеральная канцелярия пригласила меня на секретную конференцию, которую я не забуду никогда. Ольгауэр позвонил мне за четыре дня и попросил, хотя я и был болен, сопровождать его в Бонн. Мне следовало присутствовать на обсуждении, чтобы ответить на возможные вопросы, касающиеся агента "Рюбецаля". Мы приехали в Бонн слишком рано, припарковались под "Длинным Ойгеном" – небоскребом, раньше принадлежавшим парламентариям Бундестага – и прошлись пешком по чудесному весеннему Бонну до здания Ведомства федерального канцлера. В фойе нас уже ожидали и сразу провели в подземный этаж.
