Поставив выразительно многоточие, я еще раз пообещала читателям вернуться к этой теме в следующих номерах газеты и положила статью на стол Гюрзы. На душе у меня было скверно. Все мне ужасно не нравилось. И то, что совершенно случайно, копнув наугад, я наткнулась на такой клубок ядовитых змей, разворошила настоящее осиное гнездо. И то, что люди вокруг меня мрут, как мухи. И то, что, делая хорошую мину и трубя на каждом углу о своем воображаемом источнике, я в действительности совершенно не понимаю, что происходит.
Больше всего мне не нравилась смерть Бориса Борисовича Ахтырского. Я никак не могла отделаться от мысли, что она на моей совести.
Подошел Мишка Котенкин, присел рядом и погладил меня по плечу.
– Слушай, – не выдержала я, – у тебя что – своих дел совсем нет?
– Дел у меня куча, – ответил он, ничуть не обидевшись, – но я за тебя волнуюсь. Как бы не наломала ты, Александра, дров.
Он очень редко называет меня «Александрой», только в самых серьезных случаях.
– Ты на себя в зеркало-то посмотри. В глазах – тоска, руки трясутся, как после хорошего перепоя… Худая, как велосипед, ничего не ешь, только кофе пьешь…
– Что ты выдумываешь? – возмутилась я. – Ничего у меня руки не трясутся. И в глазах не тоска, а волнение. Допускаю, что немного похудела от переживаний, но ведь не каждый день на твоих глазах умирает человек. Попил кофейку – и помер!
– Моя жена всегда говорит, что кофе вреден, – согласился Мишка. – Но, – он глядел очень серьезно, – вот что тебе не дает покоя. Совестливая ты очень, Александра, в журналистике так нельзя.
– Много ты понимаешь в журналистике, – фыркнула я и тут же опомнилась: – Извини, не хотела с тобой ссориться. Но, Миша, ты пойми: если бы Ахтырский помер после того, как мы с ним поговорили, все выяснили – то я бы не так переживала. А тут сиди и мучайся – не то я его довела до инфаркта, не то кто-то ему рот хотел заткнуть, чтобы он мне ничего не рассказал…
– Ты уж за что-нибудь одно беспокойся, – усмехнулся Мишка, – либо он от твоих статей помер, тогда значит, никто за ним не стоит, либо его убили, и тогда ты в его смерти не виновата.
– Как бы это узнать? – пробормотала я.
– Конечно, если сидеть за столом и вздыхать, то ничего не узнаешь, – съехидничал Мишка, – едем сейчас туда.
– Куда?
– В морг, куда еще! – крикнул Мишка, так что Гюрза даже выглянула из кабинета и спросила, с какого это перепуга мы так разорались.
Я сделала вид, что не расслышала, и пошла надевать куртку. Услышав змеиное шипение из кабинета, Мишка мгновенно испарился, как будто его и не было.
– Петухова! – крикнула Гюрза, очевидно, пароксизма вежливости хватило у нее только на один вчерашний день. – Тебе не кажется, что ты должна ставить меня в известность по поводу своих отлучек? Как продвигается расследование?
– Виталий Андреич не предупреждал меня, что я должна ставить в известность кого-нибудь, кроме него, – холодно заметила я и направилась к выходу.
Положив руку на ручку двери, я оглянулась. Глаза у начальницы были такие выпученные, а физиономия такая красная, как будто ее обварили кипятком. Она шумно дышала с присвистом. Интересно, у пресмыкающихся случается инфаркт?
Мишка ждал меня у выхода в своем стареньком «Опеле». Всю дорогу мы молчали, только у самой Куйбышевской больницы он сказал, чтобы я помалкивала и делала расстроенный вид.
– Впрочем, у тебя и так вид – краше в гроб кладут, – неделикатно высказался он, – так что в морг мы как раз кстати.
Внезапно перед самой больницей из боковой улицы перед нами выскочил какой-то нахальный серый «Опель». Мишка, чертыхнувшись, вдавил педали тормоза в пол. Машина резко остановилась.
– Пускают же на дорогу всяких уродов! – в сердцах воскликнул он. – Хорошо, только что колодки поменял, тормоза хорошие, а то бы врезались…
На территорию больницы пускали только труповозки и медицинские рафики, так что мы с Мишкой пошли пешком.
Небольшое здание морга стыдливо пряталось за кустами сирени, которые сейчас, в октябре, были еще покрыты зелеными листьями. Я заметила: сирень не желтеет, кусты стоят зеленые до самых морозов, потом листья жухнут и опадают.
Сирень я люблю, у меня нет на нее аллергии. Мишка усадил меня на лавочку, велел никуда не уходить и скрылся в недрах морга. Вокруг было относительно тихо, очевидно, никаких похорон сегодня больше не предвиделось.
