— Да уж нет. Как всегда, при ней Любомир.
— Он гридин надежный, коли чего, в беде не оставит.
Боярин хмыкнул:
— Разве что. Да уж больно часто отлучается княгиня, не случилось бы лиха.
Князь оставил его слова без ответа. Сказал о другом:
— Ты бы, Ерема, послал кого-нибудь в Москву, к боярину Селюте. Он, глядишь, и поведает чего-то о замыслах Даниила и Ивана.
— Да и без того известно.
Князь поднял бровь:
— Либо дружину на Переяславль навести?
Боярин промолчал, а князь свое:
— Иван на Ногая полагается.
Ерема вставил:
— Он и на Михайлу Ярославича как на спасителя смотрит. Эвон, тверич на съезде переяславских бояр поддержал.
— Дойдет черед и до тверского князя.
— Вестимо.
— Однако ты, Ерема, подошли к боярину Селюте. Хочу знать, чем Даниил дышит.
Уже когда боярин подошел к двери, сказал вслед:
— Московский князь из друга и брата в недруга обратился.
День клонился к вечеру, когда Анастасия подъезжала к городу, оставив Любомира далеко позади. Отпустив повод, она всю обратную дорогу думала о случившемся. С той поры, когда ее сердцем завладел этот гридин, княгиня жила двойной жизнью. Она боялась выдать себя и давала волю своим чувствам, лишь когда покидала Владимир. Анастасия видела, что Любомир любит ее, и это еще больше пугало княгиню: ну как станет известно обо всем князю Андрею?
Каждый раз Анастасия собиралась сократить поездки за город, но не решалась, потом подумала, что настанет осень и зима и все само собой образуется… А Любомир был ненасытен в любви. Княгиня радовалась и огорчалась. Она молила Бога о прощении, но, греша, тут же оправдывала себя: зачем судьба дала ей немощного мужа?
Вот и сейчас Любомир едет позади. Анастасия мысленно сравнивает его с князем, и сравнение не в пользу последнего.
Миновав посад, через каменные ворота въехала в детинец. Остановив коня, дождалась, когда Любомир принял повод, легко взбежала на высокое крыльцо. В дверях столкнулась с боярином Еремой:
— Князь в гриднице?
— Там, княгиня-матушка.
Анастасию при слове «матушка» покоробило. Ерема называл ее так всегда, хотя сам годами вполовину старше ее. Ужели не хочет замечать, что она совсем молода?
Когда Анастасия вступила в гридницу, Андрей Александрович сидел у стола на лавке, покрытой красным сукном, обхватив голову ладонями. Увидев княгиню, положил руки на столешницу, улыбнулся:
— Я только что о тебе подумал.
— Отчего бы?
— Все резвишься.
— Лета мои такие, а когда постарею и ноги отяжелеют, тогда на лавке отсиживаться стану.
Князь вскинул брови:
— Уж не на меня ли намек?
— Нет, князь Андрей, ты еще легок на подъем. Что стоит тебе многоверстный путь в Орду проделать!
— В Сарай езжу не скуки ради, а козни княжьи упреждал.
Анастасия скрестила на груди полные руки:
— Ох, князь Андрей, не криви душой, ты за власть брата родного не щадишь. Аль не помнишь, как на великого князя Дмитрия в Орде клеветал и татар на него водил? Все великого княжения алкал.
— Дерзка ты, Анастасия, — нахмурился князь, — я терплю тебя, ибо люблю. А что так жестоко истину глаголешь, то коль не я, так меня — жизнь такова. Сама, поди, ведаешь: дай тверскому князю волю, он меня с потрохами сожрет. А брат Даниил пощадит ли?
— Но Даниил на тебя обиду держит, потому как ты мыслишь Переяславское княжество перехватить.
— Аль я скрываю, что хочу один всей Русью править?
— Лаком пирог, да ухватишь ли весь враз?
— У меня пасть огромная.
— Ну-ну, князь Андрей.
— Поди, думаешь, подавлюсь? Так я вином запью.
— Смотри не захмелей.
— Я, княгиня, крепок.
— Мне ли того не знать. А теперь отпусти, князь Андрей, я отдохнуть желаю.
В тесной келье полумрак и звенящая тишина. Блеклый свет еле пробивается сквозь волоковое оконце, затянутое бычьим пузырем. В святом углу на князя Дмитрия строго глядит Иисус Христос, исполненный на доске неизвестным иконописцем.
Перед образом в медном поставце догорает свеча, и воск, оплавляясь, стекает ручейками.
В темном монашеском одеянии, больше напоминающем рубище, Дмитрий подходит к налою, крестится, и огонек свечи покачивается. А за бревенчатой стеной кельи по-прежнему шумит лес и кричит какая-то птица. Дмитрий смотрит на догорающую свечу и думает, что она, как его жизнь, воспламенилась, отгорела и вот уже тухнет.
Пройдет совсем короткое время, свеча вспыхнет последним пламенем и погаснет. Наступит тьма, лишь через оконце будет еле брезжить свет, означающий, что жизнь еще продолжается.
Князь Дмитрий был когда-то великим князем… А ныне кто он? Инок, заканчивающий свое мирское существование здесь, в монастыре, среди нищей братии, проводящей дни в молитвах. А ведь ему ведомо и иное время: не монашеское одеяние, не смиренная ряса, а княжеские одежды и жизнь во дворцовых хоромах.
Вздрогнул Дмитрий, перекрестился, зашептал:
— Господи, Владыка небесный, я раб твой, но греховные мысли одолевают меня. По скудоумию богохульствую я, без умысла злобного, прости меня, Боже… Ты даровал мне дыхание, ты волен отнять его у меня. Тебе, Всевышний, принадлежат дни мои последние…
