Ближе к зиме в городах искали приюта лихие люди, жили таясь. Сыскав какую-нибудь избу-убежище, днями отсиживались в кабаке, пережидая морозы, и с нетерпением ждали весны, когда их охотно примет лес.
В Москве ватажники облюбовали кабак Ермолая: хоть Кремль и под боком, но хозяин надежный, не выдаст. Старый гусляр Фома, расставшись с Олексой, последние дни доживал у кабатчика. Лихих людей он узнавал по имени, и они его узнавали, звали за стол, угощали.
Забрели как-то в кабак три товарища, уселись за стол. Подмигнул один из ватажников Ермолаю — тот им мигом на стол выставил капусту квашеную, дымящиеся щи с потрохами, хлеб ржаной да жбанчик пива хмельного.
Ватажник, кряжистый, крупный, с бородой до пояса, позвал старца, стоявшего поодаль:
— Садись с нами, Фома, поведай, что на свете слыхивал?
— Эк, Фома, тебя и годы не берут! — заметил второй ватажник.
— Я однажды смерть ждал, а она меня пожалела, Сорвиголов, — отшутился старец. — Верно, там во мне нет нужды.
А Сорвиголов бороду огладил, посмеялся:
— Может, с нами в зеленый лесок потянет?
— Да уж нет, Сорвиголов, от Ермолая никуда, а коли выгонит, тогда у меня одна дорога — к тебе.
— Приходи, только гусли с собой захвати.
— Эк, вспомнил, гусли-то я Олексе отдал. Но я и без струн вас потешать буду.
— Ежели так, рады тебе будем.
И, налив в глиняную кружку пива, Сорвиголов протянул ее старцу.
— А Олексу, слыхивал, князь Даниил в дружину взял.
— Что ж ему горе мыкать да у меня, старца, в поводырях ходить?
Промолчали ватажники, принялись хлебать щи, а Фома, прихватив щепотку капусты, долго жевал ее беззубым ртом. Наконец проглотил, покачал головой:
— Ужели и я когда-то был молодым?
Кабатчик сказал:
— Чему сокрушаешься, Фома, ты сегодня старец, мы — завтра.
— То так, все мы гости на земле, а настигнет час — и примет нас Господь в жизнь вечную.
Сорвиголов отложил ложку:
— Однако, Фома, я на этом свете еще погулять хочу.
— Гуляй, молодец, но помни о суде Господнем.
— Мы, Фома, и на этом свете судимы, — добавил другой ватажник. — Здесь над нами суд вершат князья и бояре да их тиуны.
Сорвиголов перебил его:
— Ежели мы до них добираемся, тогда наш суд над ними вершим, по нашей справедливости.
В кабак вошел гридин, и ватажники замолчали, продолжая хлебать щи. Гридин подсел с краю стола, попросил пива, и Ермолай принес ему чашу. Дружинник пил мелкими глотками, косясь на ватажников. Наконец оставил чашу, спросил:
— Откуда и кто такие, молодцы?
За всех ответил Сорвиголов:
— Люди мы пришлые, нужду мыкаем, версты меряем от Ростова до Москвы.
— Кхе. — Гридин допил пиво, стукнул чашей. — Тогда ясно, соколы.
Встал и, не проронив больше ни слова, вышел.
Поднялись и ватажники:
— Прощай, Ермолай, спасибо за хлеб-соль, а нам здесь ныне оставаться небезопасно, Ты же, Фома, ежели надумаешь, нас сыщешь.
И еще одна зима минула. С метелями, снеговыми заносами, когда от деревень к городу пробивались по бездорожью. Сани не катились, плыли, глубоко зарываясь в снег. Пока доберется смерд до города на торжище, кони из сил выбивались.
В такую пору торг скудный, а к престольным праздникам, когда накатают дорогу и потянутся в Москву либо в другой город санные обозы с ближних и дальних погостов, шумно делалось. В Москве торговые ряды тянулись вдоль Кремля от переправы и вверх, к площади. Смерды привозили зерно и мед, мясо и птицу, меха и овчину. Расторговавшись, приглядывались к товару, выставленному ремесленниками. Многолюдно было в кузнечном ряду. Смерды приценивались к топорам и пилам, лопатам и серпам. Да мало ли чего требуется в крестьянском хозяйстве. А накупив, заворачивали в ряды, где ленты разложены, а то и на башмаки и сапожки разорялись, покупали подарки дочерям и женам.
Кое-кто из смердов останавливал сани у кабака Ермолая. В такие дни здесь было шумно, пахло овчиной, распаренными щами, жареным луком.
На рождественские праздники Олекса из церкви выбрался, долго бродил по торжищу. Оголодал и, оказавшись в калашном ряду, купил пирог. Вокруг голосисто кричали пирожницы и сбитенщики, но Олекса точно не слышал их. Он жевал пирог и смотрел на молодайку, продавшую ему кусок пирога. Молодайка была милая, румяная, ее большие голубые глаза лучились.
Осмелел Олекса, спросил у молодайки имя, а узнав, что ее зовут Дарьей, похвалил пирог.
И снова, чуть побродив, вернулся в калашный ряд, снова купил у Дарьи пирога. Та уже домой собралась, Олекса за ней увязался. Шел до самого Дарьиного домика. Выведал дорогой ее несладкую судьбу, а прощаясь, попросил:
— Можно мне, Дарья, навещать тебя, пирога купить либо щей твоих поесть?
Ничего не ответила она, лишь густо покраснела.
Великий князь зиму не любил. Когда за оконцами хором выла метель, ему чудилась волчья стая. Когда он был мальчишкой, они с отцом возвращались в Новгород. Князь Александр Ярославич закутал сына в тулуп и, придерживая, успокаивал.
— Не боись, — говорил он, — волки опасны одиночкам. А с нами, вишь, гридни.
