— Ты избалован, капризен, развратен. Привык получать все, на что ни посмотришь, и искренне недоумеваешь, когда добыча ускользает от тебя. Образование получил по той профессии, которую тебе выбрали родители. Впрочем, как и я. Работаешь у отца на высокой должности, но только потому что ты его сын, а не за свои профессиональные достижения.
— Считаешь, что я плохой юрист?
— Не обижайся, это стандарт. Быть просто сыном своих родителей — это верх достижений. Все остальное за таких сыновей делает команда, нанятая папочкой. Я тоже не выбирала ни свою профессию, ни ВУЗ. Поеду туда, куда отправил папа. Моей задачей было только набрать проходной балл и выучить язык так, чтобы общаться на нем как на родном. Это было не так сложно.
— Мне даже как-то обидно, — хмыкаю я. Но, как ни странно, у меня нет ни малейшего желания переубеждать Олю. Пусть думает, что я посредственный юрист и все, чего добился в жизни — родился в семье Громовых. — Ну что ж, будем считать, что я не состоялся как профессионал. Может, у меня выйдет стать лучшим мужем, чем юристом? — подмигиваю ей.
— Не думаю, что тебе нужно сильно стараться. Поскольку брак договорной, тебе нет смысла пускать мне пыль в глаза, выпячивая свои достижения.
— У меня кроме них есть, что выпятить, — подмигиваю и ухмыляюсь.
— Ты сейчас стремительно теряешь баллы в моих глазах, — предостерегает Ольга, а внутри меня медленно формируется шторм. Какого черта она ведет себя так, словно она — принцесса, а ей в женихи пробивается тупоголовый плебей?!
— Правда? — цежу предостерегающе. — А ты?
— А что я?
— Какие тайны хранишь ты, Ольга Самсонова? Слишком безупречная снаружи, слишком грязная и пошлая внутри.
— Что? — Она тоже ставит чашку на поднос и смотрит на меня, непонимающе моргая, а мои губы растягиваются в плотоядной улыбке.
— То, Оленька, — отвечаю я и, поднявшись, беру в руки ее прохладные ладони и тяну на себя, заставляя встать. Тащу ее в сторону библиотеки, которую посетил в прошлый раз.
— Что ты делаешь? Ты не можешь вот так просто разгуливать по моей квартире! — возмущается она и пытается выдернуть руку из моей хватки. Тогда я отпускаю ее и обнимаю Олю за талию, вцепившись в нее так, что шансов сбежать не оставляю.
Наклоняюсь и втягиваю ее запах, как хотел сделать раньше. Она на мгновение замирает, а потом резко отшатывается.
— Что ты себе позволяешь? — шипит недовольно.
— У тебя была отличная вечеринка, — игнорирую ее вопрос и толкаю дверь в библиотеку. Заталкиваю внутрь хозяйку квартиры и захлопываю дверь за спиной. — Но я, знаешь ли, люблю узнавать о людях то, чего они не расскажут сами, но поведают их комнаты. До твоей спальни и персональной ванной я не добрался, но побывал здесь, — развожу руки в стороны. — И, знаешь, милая Оленька, сколько всего интересного я обнаружил? Кстати, — иду вдоль полок, ведя пальцем по торцу, — твой папа в курсе, какую именно литературу ты так любишь? Я тут заглянул в одну книгу, — стучу пальцем по пустой полке в том месте, откуда украл книгу, — и обнаружил там много интересного.
Резко разворачиваюсь к Ольге. Она смотрит на меня широко распахнутыми глазами, а ее грудь ходит ходуном от частого дыхания. Пухлые губки приоткрыты, и она неосознанно облизывает их, а я повторяю этот жест.
Подхожу к Оле. Она пятится, пока не утыкается ногами в диванчик у окна. Хватаю ее за локоть и резко разворачиваю лицом к окну.
— Я вот думаю одолжить у тебя еще пару книг, — тихо произношу ей на ухо. — Хочу убедиться в том, что пожестче — это то, что ты любишь. — Веду пальцами по ее шее, потом спускаюсь по руке и кладу ладонь ей на живот, забираясь под тонкую кофту. Она мелко дрожит, но я чувствую, что причина не в страхе. — Хотя у меня есть и другой способ это проверить.
Резко срываю с нее штаны с трусиками и, толкнув вперед, заставляю встать на колени на сиденье дивана.
— Ты что делаешь?! — вскрикивает она, но не дергается с места. Я улыбаюсь, стягивая с нее остатки одежды и любуясь нежной молочной кожей на попке в форме сердечка.
— Ноги шире, Фея, — командую я и расстегиваю молнию на джинсах.
Ольга
Что этот нахал себе позволяет?!
А я? Что позволяю ему я?
Вместо того, чтобы встать и дать ему смачного леща, стою на коленях и выгибаю спину, слушая, как гремит расстегиваемый ремень и вжикает молния.
Ну а что я могу сделать, если он, раздеваясь, говорит такое?
— Какая сладкая попка. Сочная, круглая. Трахнуть бы тебя в эту попку. Ты бы дала, Фея?
Фея? Почему он так меня называет? А, неважно. Быстрее бы уже сделал то, к чему готовится.
Внезапно я чувствую, как на мои ягодицы ложатся его горячие руки, слегка раздвигают их, а потом… О, боже! Какой же горячий у него язык! И упругий. А еще влажный. И он с нужной скоростью и нужным нажимом бьет по самой чувствительной точке, заставляя меня содрогаться. Черт подери! Таких, как Громов, где-то учат тому, что он сейчас вытворяет с моим телом?
