В довершение всего на репетициях толпился народ, не имевший почти никакого отношения к Тюверлену и его обозрению: акробаты, труппа лилипутов, какой-то субъект с павианом, играющим на рояле. Среди всех этих людей стоял скептически настроенный, всем недовольный, мрачный комик Гирль. Он оглядывал голых девиц, говорил им: «Сколько же вам отвалят, душенька?» Спрашивал он это тем же тоном, каким по совету Тюверлена должен был исполнять роль Касперля. Гирль — Касперль живо интересовался материальным положением окружающих. Каждому он задавал вопрос: «Сколько же вам за это отвалят, господин хороший?» Однажды он попросил растолковать ему основу коммунистического мировоззрения. Его собеседник старался, объяснял изо всех сил, Касперль задумчиво говорил: «Ага», спросил: «А сколько вам за это отвалят?» и, наконец, заявил, что станет коммунистом. Но как только он заимеет деньжат, ядовито добавил он, пусть уж дядя изображает из себя коммуниста. В следующей картине он вместе с другим актером разыгрывал сцену поединка быка с тореро. В разгаре схватки бык вдруг принимал упрямо-флегматичную позу, излюбленную позу Касперля в течение всего обозрения, и спрашивал у тореро, который должен убить его: «Сколько же вам за это отвалят, господин хороший?» Когда репетировались эти картины, Бальтазар Гирль бывал в ударе. А вот почти во всех остальных картинах он стоял, недовольно набычившись, кислый, упрямый, сковывая своей пассивностью партнеров.
С каждой новой репетицией становилось все яснее, что Пфаундлер оставил в обозрении ничтожную часть того, что создал Тюверлен. По сути дела из сорока двух картин Тюверлена Пфаундлер не тронул лишь одну: ту, в которой Касперль — Гирль изображал быка. Эта сцена доставляла Тюверлену радость и в рукописи, и во время репетиций.
В остальном же вся эта мешанина с каждым днем все больше походила на обычное обозрение тех лет — на лишенную всякого смысла рекламу мишуры, блестящих тканей, обнаженного человеческого тела. Тюверлен пережил несколько чудесных месяцев творческого подъема. Не совершил ли он страшную ошибку, вложив все свое вдохновение в эту работу? Он подумал об Иоганне. Когда он расскажет ей об этом, у нее на лбу прорежутся три морщинки. Собственно, он и рад был бы рассказать ей обо всем. Какая глупость, что они тогда расстались. Он отчетливо представил себе рослую девушку. После ста пятидесяти живых кукол, просмотренных им за день, она одна была человеком. Самое умное было бы плюнуть на эту неудачную затею. Может, написать ей?
Но он не написал. Вместо этого сел за стол и стал отшлифовывать картину боя с быком.
