Подумал не без цинизма, что вот теперь, со спины, дурёха смотрится симпатичнее. Её округлая филейная часть и гладкие ножки вызывали гораздо больший эстетический отклик, чем пустые глаза и жуткая маска, в которую превратилось лицо. Я даже, взяв бумагу и карандаш, сделал быстрый набросок. Жан-Люк в такой ситуации, вероятно, и вовсе состряпал бы живописное полотно в своём излюбленном стиле. Да, композиция была как раз для него – натурщица застыла в неловкой позе, осталось только придать ей оттенок плесени.
Меня, если честно, не вдохновляют художественные эксперименты приятеля; скорее, вызывают недоумение. Я говорю ему об этом открыто, но он лишь пожимает плечами и ухмыляется. На предстоящую выставку он готовит очередное плесневелое ню.
Ну а мне по-прежнему требовались другие сюжеты. Поэтому я отложил свой набросок, поднялся из-за стола и вышел за дверь. Оставлять девицу одну я не опасался – даже если она воровка, красть в моей комнате было нечего; все остатки наличности я положил в карман.
Пару часов я бродил по улицам. Вглядывался в лица прохожих, в кирпичные фасады домов, в витрины кафе и продовольственных лавок. Фиксировал взглядом птиц на карнизах (в основном это были голуби, неопрятно-сизые и раскормленные), трещины на асфальте, металлический блеск фонарных столбов. Добрёл до съезда с холма, где расположилась бензоколонка, окантованная росчерками неона.
Заправка на какое-то время завладела моим вниманием. Я вытащил блокнот и сделал несколько зарисовок – наметил силуэты машин, между которыми бродил техник в дождевике. Но это снова было не то; я как будто не видел самого главного, упускал ключевое, связующее звено, хотя ощущал его присутствие рядом. Я напрягал фантазию, всматривался, однако решение так и не приходило.
Эта череда бесплодных попыток утомила меня не хуже, чем забег на стайерскую дистанцию. Я раздражённо сплюнул, вырвал из блокнота испорченные страницы, скомкал их и выбросил в лужу. Самому себе в такие минуты я казался бездарным клоуном, самозванцем, которого до сих пор не разоблачили только по недосмотру.
Вернувшись к дому, я не стал подниматься к себе в мансарду. Зашёл в закусочную, взял кофе и сел за свободный стол – благо таковые пока имелись. Долго сидел и листал блокнот, пересматривая наброски, сделанные в предыдущие дни. Но и среди них, увы, не нашлось ничего достойного.
Отложив рисунки, я поднял голову.
На пороге стояла Мэгги.
Она беспомощно озиралась, словно пытаясь сообразить, что положено делать в таких местах. Её взгляд блуждал по столам и лицам, пока не упёрся прямо в меня. Она нахмурилась, и у неё в глазах наконец промелькнула мысль.
Приблизившись нетвёрдой походкой, она села напротив. Или, правильнее сказать, уронила себя на лавку, потратив на переход последние силы. С полминуты мы молча рассматривали друг друга.
Ей всё ещё было плохо, но ломка уже ушла, осталось просто похмелье. Теперь она меньше напоминала пугало с кукурузного поля – умылась тщательнее и даже, кажется, чуть расчесала волосы.
Мы приступили к светской беседе.
– Я тебя вспомнила, – сказала она. – Скотина.
– Не стоит благодарности, Мэгги.
– Я там валялась, а ты меня рисовал.
Она полезла в карман и вытащила мой смятый набросок:
– Вот, нашла на столе. Козёл похотливый. Нравится моя попа?
– Да, ничего так.
Мы помолчали.
– Где официантка? – спросила Мэгги. – Когда надо, их нет.
– Фундаментальный парадокс бытия.
– Принеси мне кофе, двойной без сливок. И чтобы побольше сахару, ложек пять.
– Твоя непосредственность меня умиляет.
– Вот и давай.
Я купил ей большую чашку – принёс, поставил на стол. Она попыталась взять её, но пальцы тряслись, последствия ломки давали о себе знать. Впервые она смутилась – отвела взгляд и убрала руки под столешницу.
– Пей без рук, – сказал я ей. – Всем плевать.
Украдкой оглядевшись, она наклонилась к чашке и сделала осторожный глоток, потом ещё два подряд. Вид у неё был жалкий и глупый, но именно в этот миг, как ни странно, я перестал воспринимать её как безмозглую курицу.
Когда чашка опустела на треть, Мэгги сняла-таки её с блюдца, хоть и вцепилась сразу двумя руками. Чашка подрагивала, но кофе не проливался, и девчонка жадно пила его, вдыхала душистый пар.
Выцедив всё до капли, он откинулась на сиденье и замерла. С минуту сидела молча, полуприкрыв глаза, потом снова пошевелилась и констатировала:
– Хоть ты и козёл, но бывает хуже.
– Ты меня осчастливила.
– Нет, серьёзно. Мне повезло, что именно ты на меня наткнулся. А то всякие попадаются, знаешь ли…
Она передёрнулась. Я спросил:
– Почему ты сидела на нашей лестнице?
– Без понятия. Заползла, наверно, под утро с улицы, чтоб не закоченеть. Не помню… Глаза открыла – ступеньки, стены, перила… Не представляешь, как было мерзко… Думала, сдохну… Сидела там часа три, боялась пошевелиться… Внизу кто-то, кажется, выходил, но сверху – нет, ты был первый… Повезло, говорю же…
– А почему домой не поехала? Вчера вечером, я имею в виду?
– Не могу больше видеть эти мерзкие рожи.
