– Двое вернулись, погоны сдали. У конторских на них ничего, только я был, надо было их взять с поличным, если б я им денег отгрузил, а показания – ерунда, – с сожалением рассказывал Рома.
– И как ты себе видишь мою работу? – недоумевал я.
– Чтобы они – во всех газетах, в интернете, везде, чтобы все знали этих уродов в лицо. Хорошо заплачу, деньги есть. Я знаю, «КоммерсантЪ» полмиллиона берет за статью. Займись, хоть каждую неделю по статье, – он горел отмщением, и у меня на миг включился калькулятор – заработать-де тут будет несложно.
Но спасать подлинных злодеев я не умею.
– Рома, ты понимаешь, что ты – негодяй в глазах общественности?
– Понимаю. Но! Я как все, а они – еще и пидоры. Слушай, да я хоть до Путина дойду, чтоб они сели. Несправедливо все это!
Живо представил себе, как Рома докладывает Путину о том, что под следствие попали не все виновные. Рома в этом видении – в форме, со своими полковничьими звездами – клянется честью офицера и со слезою в голосе твердит: «Владимир Владимирович, вы же тоже полковник. Поймите, каждый может оступиться. Но не о том нам следует думать. Сегодня Отечество в опасности! Преступники вернулись из Доминиканы!»
– Рома, я не буду работать с этим.
– Ну, давай хоть водки выпьем еще, раз ты приехал, – беззлобно, даже как-то жалостливо попросил он.
Таких бестолковых встреч было с десяток той зимой и весной. Я выходил из очередных квартиры / кабака / бани, садился в такси, ехал в очередной аэропорт, писал в ожидании рейса бесконечные тексты для мерзких видео и улетал домой. Мне начало казаться, что я колешу по стране, чтобы послушать истории попавшихся плутов и несчастных невиновных разного ранга и состояния. Иногда я запихивал истории, с которыми нельзя было работать вдолгую, в скандальные ток-шоу или в газеты. Порой устраивал акции – например, чтоб какая-нибудь баба во время визита чиновника дорвалась до него, схватила за грудки и задала вопрос на камеры. Наверное, я должен был сделать какой-то вывод, раз уж проездился по России, но нет. Одна сплошная полоса – «простыня», как сказали бы на телеке – текста, информации, а я – просто ретранслятор.
Разумеется, рано или поздно должно было попасться большое дело, как с губером. И уж я-то знал, что во второй раз так глупо не проиграю. И оно пришло.
Напротив меня сидели собственники свежепостроенного завода по производству туалетной бумаги. Их проектировщики промахнулись с очистными сооружениями – и как только поехала бумагоделательная машина, в местную речку начала течь плотная зеленая жижа, иногда внезапно менявшая цвет на бурый. Это мгновенно вызвало панику у жителей небольшого поселка, где был построен завод. Ни в чем не разобравшись, они бросились наперебой писать кляузы в прокуратуру. Прокуратура, по своему, издавна заведенному, порядку, начала прессовать производство: две административки, каждая на восемь миллионов, прилетели так быстро, что у судьи не успел остыть принтер от первой, когда уже шла в ход вторая. Надо сказать, что директор предприятия ничего не предпринимал, чтобы хотя бы начать диалог с жителями или с силовиками. Когда он понял, что третья административка – это уже прямая дорога к уголовному делу, он просто уволился и улетел в жаркие страны. Собственники, вложившие сто миллионов долларов в площадку, не знали, с чего начать, поскольку о происходящем узнали в тот момент, когда бывший директор уже разглядывал печать в загранпаспорте, ответив на вопрос о цели прибытия словами «невер ту кам бэк», и, наверное, радовался, что бывших директоров оттуда обратно на Родину не выдают.
– Ну, давайте соберем жителей и послушаем их боли? – предложил я.
На том и порешили. Мне дали аванс и неделю на то, чтобы я составил план по переводу завода из разряда врагов поселка в разряд его благодетелей. Если план будет признан акционерами удачным, то со мной обсудят гонорар и прочее.
О поселке Кряжево, кроме того, что это был самый заурядный поселок в северной части России, было известно немного. В советское время там был большой завод, на котором собиралась сложная аппаратура и комплектующие для горных машин. В девяностых все, конечно, развалилось, и поселок на шесть-семь тысяч душ пребывал в статусе приходящего в полный упадок. На плаву его поддерживали только близость к райцентру, популярному у туристов старорусскому городу, да то, что стоял сам поселок между трассой и железной дорогой, что и позволяло людям кое-как кормиться.
