- И всё же, он не имел права брать на себя эту работу. Тем более, подобным образом, - Джеймс понимал, что тут Вир прав, но решил оставаться в роли защитника. Хотя бы потому, что убило каптенармуса, в первую очередь, пренебрежение Вира к своим обязанностям, а уже потом Бадд. Но у капитана было другое мнение, и он продолжал его излагать, постепенно смелея и сам уверяясь в своей правоте, - Что до справедливости, я бы разграничил природную справедливость и ту, что защищает закон, - капитан обращался уже не к Норрингтону, а сразу ко всем судьям, - Рассуждая умозрительно, дело следовало бы передать на рассмотрение ученых правоведов.
Но мы тут не правоведы и не моралисты, и для нас это - конкретное дело, которое мы должны решить практически, в соответствии с военными законами. Ну, а ваши сомнения? Ведь они неясны, словно их прячут сумерки. Так потребуйте от них отзыв. Принудите их выйти на свет и назвать себя! Вот послушайте, не это ли мнится вам в них: “Если, не принимая во внимание смягчающие обстоятельства, мы обязаны считать смерть каптенармуса деянием подсудимого, то не представляет ли оно собой тягчайшее преступление, караемое смертью? Но допускает ли естественная справедливость, чтобы мы рассматривали самый поступок подсудимого, и ничего больше? Можем ли мы обречь скорой и позорной казни собрата-человека, невинного перед богом, ибо таким мы его и считаем?” Верно ли я все изложил? Что же, я в полной мере разделяю ваши чувства. Они согласны с Природой. Но вот эти пуговицы на наших мундирах, разве они свидетельствуют о том, что мы присягали в верности Природе? Нет, мы присягали королю. Хотя океан, воплощение вечной первозданной природы, есть та стихия, чье лоно мы бороздим и кому принадлежим, как моряки, наш долг, долг королевских офицеров, лежит ли и он в сфере столь же естественной? Отнюдь! Ведь, получив наши патенты, мы утратили естественную свободу в самых важных областях бытия. Когда объявляют войну, советуются ли предварительно с нами, хотя вести ее должны мы? Мы сражаемся потому, что нам приказывают. Если мы считаем войну справедливой, это лишь частность, которая ничего не меняет. И так во всем. И в настоящем случае - мы ли сами вынесем приговор или же его вынесет военный закон, для которого мы лишь орудие? Ответственность за этот закон и за его строгость лежит не на нас. Принесенная же нами присяга обязывает нас к следующему: как бы безжалостен ни был закон, мы следуем ему и исполняем его. Однако исключительность этого дела трогает ваши сердца. Как и мое 0сердце. Но нельзя позволить, чтобы жар сердца возобладал над рассудком, которому надлежит быть холодным. На берегу, разбирая уголовное дело, допустит ли нелицеприятный судья, чтобы удрученная горем мать или сестра подсудимого искала встречи с ним вне стен суда и рыданиями пыталась его растрогать? Наши сердца сейчас подобны этой несчастной женщине. И как ни тягостно, мы не должны их слушать. Однако выражение ваших лиц как будто указывает, что в вас говорит не только сердце, но еще и совесть, ваша личная совесть. И все же скажите, не должна ли наша личная совесть, совесть людей, занимающих официальные посты, отступать перед государственной совестью, воплощенной в законах и уставах, которыми мы только и обязаны руководствоваться в своей служебной деятельности.
- С вашего позволения, капитан, я не испытываю к подсудимому жалости и никого к ней не призываю, - на самом деле, это было не совсем так. Парня тащил в петлю обожаемый им капитан, тот самый, которого он просил о спасении перед процессом. Обманутого доверия всегда жаль. Ну и будь у подсудимого сколько-нибудь влиятельные родственники, скажем, мать-богатая вдовушка или сестра, выходящая в свет, суд мог бы проходить по-другому, - Из ваших слов я понял, вы считаете, что на службе у Англии и Его Величества должны быть бессовестные офицеры?
- Позвольте! Я имел в виду, что мы должны ставить законы военного времени выше личной совести.
