Этот урок она усвоила давно, со всеми и всегда держись наравне. И тогда и только тогда — будешь равной.
— Котик муркает, значит? — уточнил преемник, прищуриваясь и не изменяя улыбке. И Калина закивала, задорно сверкая глазами. Она откровенно дурачилась, но как не странно именно это вызывало к ней симпатию строгого наследника.
— Калина Владимировна, мужчинам случается недооценить глубину женского ума, в силу своего эго. Женщинам случается ее переоценить в силу своего. Но лично для меня теперь неоспоримо, что вы во всех смыслах хорошо «вооружены». А самое сильное ваше оружие — обаяние. Вот тут и правда, мне нечего вам противопоставить. Увы…
— Вы скромны, Катамиртас. А я, к сожалению, не очень. Зато честна, как мне кажется. Правда, неуместно и непростительно. Не терплю лести, но при этом хочу сказать вам, что завидую. И теперь, когда вижу вас своими глазами, тем более…
— Я могу узнать, кому и чему?
— Каждому горожанину этого красивого города и, наверное, вашему отцу.
— Интересно… И почему?
— У них есть такой защитник. Для меня уже очевидно по вашим поступкам, что вы ни перед чем не остановитесь, защищая то, что для вас дорого. Свой мир, своего государя и отца. И я не могу не горевать о том, что тем, кто живет за железной стеной, моим «братьям», не так повезло как бессмертным. Надеюсь, вас здесь ценят как вы того действительно заслуживаете…
Это была не лесть, это была даже не хвала. Это была правда. Проскурина заговорила решительно и серьезно, покинув улыбки и блеск глаз. Хотела подчеркнуть, что она помнит, знает и понимает, чем для нее обернется любая игра против воли преемника, но при этом она признает, что сожалеет о том, что они находятся по разные стороны баррикад.
Бессмертный какое-то время смотрел на собеседницу пытаясь понять игра ли это или женщина сказала искреннюю хвалу. Непонятно было, к какому выводу пришел сын государя, но как результат мужчина кивнул. Дал сигнал, что принял слова.
— Чрезвычайно раз нашему знакомству, — сказал Васнецов, едва наметилась продолжительная пауза в разговоре преемника и журналистки.
— Взаимно, генерал, — выдавая свою осведомленность в лицах, сидящих за столом, кивнул Катамиртас.
Завязалась беседа между делегатами и сыном государя. Все торопились выразить ему свое почтение и благодарность за гостеприимство. Преемник принимал их не без доли спокойного равнодушия и большей частью молчал, бросая взгляды на своего отца, который отвечал сыну тем же.
— Прости, — внезапно сказал Катамиртас. — Мне жаль… Я все понял, но уже, увы, поздно. Мне пора по неотложному делу! Прошу простить, господа. Приятного продолжения ужина и завершения визита. Госпожа Проскурина!
Преемник решительно поднялся и, прощаясь, кивнул журналистке глубже, чем она могла ожидать, и удалился стремительной походкой. Солдаты охраны последовали за ним.
Калина провела взглядом крепкую фигуру и взглянула на государя. Вишнар смотрел на нее. Но взгляд длился не долго, женщина увела свои глаза первой. Она думала о том, что только что сучилось. Ей почудилось? Или сын просил отца простить его за то, что вмешался в их отношения? При всех? Поняли ли это прочие члены делегации, трудно было сказать. Отчего-то казалось, не тот Катамиртас бессмертный, чтобы извиняться даже перед отцом. Тем более в присутствии людей. Это спектакль? Для кого? Для нее или отца?..
Последний ужин завершился. Делегатов повели в отведенные покои. И в этот раз, как и в тот памятный первый, Калину Проскурину провожал капитан Амир.
— У вас нет свободных солдат? — поддела она.
— Есть и вы это знаете, — спокойно признался он.
— Тогда почему вы меня конвоируете?
— Сопровождаю, Калина. Потому что это ваш последний день во дворце и вероятно это наша последняя возможность поговорить.
— Вам еще есть, что мне сказать? Не все изложили? — высокомерно уточнила журналистка.
— Я даже не представлю, что вы могли бы вдруг заговорить без язвительных замечаний. Но странность в том, что я к этому даже привык.
— Подождите, вы еще станете скучать. По большому счету, вам было даже интересно. Потому что я отличаюсь от ваших обычных дам. Верно? Было не скучно?
— Скучно не было, Калина, — серьезно признался мужчина. — Моя… то есть, наша жизнь. Во дворце еще никогда не было так интересно как во время вашего, я хочу сказать, визита делегации… И мне есть, что вам сказать. Я хотел извиниться.
— К чему это, Амир? — останавливаясь перед своей дверью и открывая ее, спросила Проскурина уже многим холоднее, оставив показное веселье. — Зачем вначале делать что-то нехорошее, а затем извиняться?
— Не знаю. Но с вами не выходит иначе. Даже если я очень стараюсь…
Калина поколебалась на миг. Даже не в тоне дело, тронули глаза. Казалось, сейчас он искренен. Возможно, первый раз.
— А вы старались? Даже очень? Не заметила.
— Вы сами говорили, что близоруки.
— Я соврала.
— И это меня почему-то не удивляет, — кивнул капитан, нисколько не порицая гостью своим видом. — Мне, правда, жаль. Что я был груб с вами. По долгу, и не очень.
