Пистолет. Натали попробовала дотянуться до него, но не смогла. На секунду рука ее задержалась у рычага скорости, потом она снова попыталась пустить в ход ногти. Тело ее как парализовало, она повисла над сиденьем, колени приходились выше руля. Чье-то тяжелое влажное лицо приблизилось к ней вплотную. Но ее пальцы, скользнув, наткнулись лишь на шапку или кепи. Та рука, сжимавшая ей рот, ослабла, нападавший перегнулся к переднему сиденью, и Натали услышала, как пистолет с тяжелым стуком упал на резиновый коврик. Она снова вцепилась в толстые перчатки — но тут рука вновь сдавила ее горло. Ей хотелось впиться ногтями в лицо, прижавшееся к ее шее, но ее руку легко откинули в сторону. Рот был свободен, но кричать было нечем — она задыхалась, она могла только шептать... В глазах прыгали яркие точки, в ушах шумела кровь.
«Значит, вот как бывает, когда тебя душат», — подумала она, царапая ногтями ткань; ноги ее бились о панель — она попробовала поднять колени, чтобы надавить на клаксон на руле. В зеркальце заднего вида Натали на мгновенье увидела красные, как кровь, глаза возле своей шеи, чью-то красную щеку, но тут же сообразила, что это ее собственная кожа казалась красной, свет был красный, она уже ничего не видела, кроме красных точек.
Ее щеку царапнула небритая щетина, на лице она ощутила чье-то несвежее дыхание, и хриплый голос прошептал ей в ухо:
— Хочешь найти ту женщину? Ищи в Джермантауне.
Натали, как кошка, выгнулась изо всех сил, потом резко откинулась назад и чуть в сторону, так резко, как только могла, и почувствовала — с мимолетным удовлетворением — боль от удара головой о чью-то плоть и кость.
Эти немилосердные руки на миг отпустили ее, и девушка повалилась вперед, с болью вбирая воздух горлом и легкими, потом еще глотнула и метнулась вправо, пытаясь нащупать пистолет там, за рычагом скорости, рядом с сиденьем.
Но тут железные пальцы снова стиснули ее горло, на сей раз еще больнее; они явно нащупывали какую-то жизненную точку. Тело ее снова подтянули на сиденье.
Снова увидела Натали множество красных точек, ощутила жгучую боль в шее.
А потом — пустота. Ничто.
О, разум... В разуме есть горы; пропасти, чтоб падать, отвесно-страшные, никем не мерянные до сих
Мелани
Время для меня теперь — сплошная мешанина. Я так ясно помню те последние часы в Чарлстоне и совсем плохо — дни и недели, последовавшие затем. Другие воспоминания выбиваются на передний план. Я помню стеклянные глаза и проплешины выпавших волос на голове мальчика в населенной призраками детской в Грамблторпе. Странно, что я вспоминаю именно это; я провела там так мало времени. Помню, как дети играли, а маленькая девочка пела в свете зимнего дня на склоне холма над лесом в то утро, когда вертолет врезался в мост. Разумеется, я помню ту кровать — завораживающие белые холмы этой тюремной площадки, где покоилась моя настоящая тюрьма — собственное тело. Помню, как Нина очнулась от своего смертельного сна — синие губы растянулись, обнажив желтые зубы, голубые глаза вернулись в глазницы на гребне поднимающейся волны личинок, кровь снова хлынула из дырки с небольшую монетку в бледном лбу. Но это не настоящее воспоминание. По крайней мере, я так думаю.
Когда я пытаюсь вспомнить те часы и дни после нашей последней встречи в Чарлстоне, первое, что я ощущаю, — это чувство восторга, бодрости вернувшейся молодости. Я думала тогда, что самое худшее уже позади.
Как глупо. Глупо было так думать.
Я — свободна!
Свободна от Вилли, от Нины, свободна от Игры и от всех тех кошмаров, связанных с ней.
Я выбралась из «Мансарды» при шуме и смятении и медленно пошла сквозь тишину ночи. Несмотря на всю боль, причиненную мне в тот день, я чувствовала себя моложе, чем когда-либо за многие-многие годы. Свободна! Я шла легко, наслаждаясь темнотой и ночной прохладой. Где-то неподалеку выли сирены, но я не обращала на них внимания. Я — свободна!
Я подошла к «зебре» у перекрестка с интенсивным движением. Загорелся красный свет; рядом со мной остановилась длинная машина синего цвета, «Крайслер», насколько я понимаю в машинах. Шагнув с тротуара, я постучала в окно автомобиля. Водитель, грузный пожилой человек с остатками волос вокруг лысины, наклонился и подозрительно глянул на меня. Потом он улыбнулся и нажал какую-то кнопку; окно опустилось.
— Что-нибудь случилось, мэм? Я кивнула и села в машину. Сиденье, крытое каким-то искусственным бархатом, было очень мягким.
— Поехали, — велела я.
