Просто удивительно, что чеченцы принимали ее за человека, готового заплатить большой выкуп. Она смотрелась как беженка: старая болоньевая куртка с чужого плеча, шерстяной старушечий платок, один сапог со сломанным и зашитым замком. За осень и зиму одежда совсем поизносилась. В руках полупустая клетчатая сумка, где хранились все ее пожитки и собранная военными аптечка. Но лицо строгое и уверенное.
Второй боевик сходил за лестницей, через пару минут парню помогли подняться наверх. В его сапогах хлюпала вода. Грязный до черноты, мокрый, словно пропитан жидкой глиной. Он стоял, пошатываясь, щурился на свету. Руки в свежих порезах.
— Твой? — повторил боевик.
— Да, мой. — Ольга шагнула к мальчишке и обняла его, чувствуя руками, что бушлат мокрый насквозь. — Что у тебя с руками? — спросила шепотом.
— Ножами тренировались, — на ухо шепнул пленный. Он пока не понимал, что происходит.
Парень попал в плен около полугода назад. Ольга узнала о нем в Аргуне. Местные подсказали, к кому обратиться. Раньше его держали в сарае, но он пытался бежать. Два дня назад его перевезли из Аргуна под Грозный и кинули в яму в этом селе. Ольга приехала следом за ним. Назвалась тетей. Она часто так делала в подобных ситуациях — называлась какой-нибудь родственницей, но не матерью: мать играть она не могла.
— Три тысячи долларов. Или пять автоматов. Или два РПГ с гранатами. Тимур сказал, что у тебя есть связи… — Чеченец в солдатском бушлате сплюнул на снег и полез в карман за сигаретами, хотя на руке его были обмотаны четки для молитвы. — Срок три дня. Потом голову отрежем. Надоел он. Дерзкий очень. Три дня, и все, сдохнет!
Парень пошатнулся от слабости, хотел сесть на землю, но второй боевик поймал его за воротник. Было понятно, что и этих трех дней в заполненной водой яме пленный не выдержит.
Еще один мальчишка. Скольких таких она уже видела… Всего в километре отсюда на заброшенной ферме с длинными коровниками располагалась мотострелковая рота. Но идти к ним было бессмысленно. Ольга заранее знала, что ей скажут командиры: «Без приказа в село не пойдем. Был бы он где-нибудь в поле, возможно, и съездили бы, а в село не сунемся. И не надо так на нас смотреть, словно вы тут ангел… На генералов так смотрите. У нас людей для выполнения своих задач не хватает…»
Все это она слышала не раз. И денег на выкуп не было. Не найти денег. Связаться с родными парня тоже не представлялось возможным, в бой документы не брали, а свой настоящий адрес парень боевикам не сказал. И ей, незнакомой женщине, тоже не скажет.
Не понимала Ольга этой войны. Ее никто не понимал. Российская армия занимала города, но во внутренней жизни края ничего не менялось. Русскому населению жилось еще хуже. Отбирали квартиры, люди пропадали, жаловаться было некому. «Пишите в установленном порядке заявление, передавайте его местным органам», — суконным голосом говорил какой-нибудь чин бесцветной заплаканной женщине в ответ на рассказ, что ее двенадцатилетнюю дочь вчера затащили в машину и увезли куда-то неизвестные лица.
Из 130 улиц в Грозном армия контролировала только 33. Зато по телевизору говорили, что конституционный порядок в Чечне восстановлен, разрозненные остатки боевиков добивают далеко в горах, на местах работает чеченская милиция и армию надо выводить, оставив республику под контролем сил МВД.
А на деле пленного в километре от блокпоста не забрать.
— Пошел обратно. — Боевик подтолкнул мальчишку к лестнице и повторил Ольге: — Три дня!
— Успокойся. Будут деньги, — ответила женщина и пошла по снежку со двора.
Если бы Ольгу спросили, кого она больше всего не любит в штабе управления армии, она бы не задумываясь назвала имя контрразведчика: того темноволосого самоуверенного мужчину, с которым познакомилась далекой весной 95-го, сразу после Бамута.
Еще в октябре, после того как она привезла в город сына Валентины Николаевны, Ольга зашла к нему в кабинет и попросила узнать о судьбе задержанных в январе 95-го родственников Тагиева, из-за которых и появился на свет тот злосчастный список.
Ольга до каждого слова помнила последовавший за этим разговор.