Одинокий крик женщины поднялся над путями и растворился в шуме города. Ольге самой пришлось укладывать этот чурбачок в гимнастерку, застегнув ее на все пуговицы, потому что женщина потеряла сознание. Ольге было легче, она многое видела за этот год, чего люди видеть не должны. И кроме того, она уже знала, что тело — это всего лишь одежда, в которую одевается душа.
Сейчас, глядя на скалу, она думала, что если бы ее беззвучный крик обрел голос, то он бы звучал именно так, как кричала тогда у рефрижераторов та женщина.
Матери видят саму суть войны. Вся боль войны — им. Никто другой ее так не видит. Еще — вот эта скала… Вспомнились рассказы об одном командире разведвзвода, выносившем из-под огня чеченских детей при первом штурме Бамута. Он бежал раненый, вынося детей на руках, стрелял, падал, кашлял кровью, а на вопрос одной девочки — дяденька что с тобой, ответил — все хорошо, на ежика наступил. Он вынес из-под огня детей своих врагов, а после, сказав детям, что забыл сигареты, побежал за пулеметчиком, который их прикрывал и который к тому моменту был уже ранен в обе ноги. Он победил саму суть войны.
И раненый офицер с забинтованной рукой, с посеченным бетонной крошкой от близкого разрыва лицом, которого Ольга видела возле рынка в Грозном и который, проходя, остановился возле одной женщины-чеченки с кричащими от горя глазами, с семилетним ребенком-инвалидом на руках, живущей где-то в развалинах, и молча отдал ей весь свой сухпаек и все деньги, которые у него были, тоже эту войну победил. Все, кто мог убить, но не убил, кто мог добить, но вместо этого перебинтовал; кто не прошел мимо, кто недожил, недоел или недоспал ради другого, отзываясь на лучик света, исходящий откуда-то выше небес, — все они были учтены в вечности, хоть на чуть-чуть, но уменьшив исходящий из скалы ручеек слез.
Священник на похоронах произнес: «Вы не могли спасти своего сына, но зато спасли многих других сыновей. И в этом ваше утешение». Но не об утешении она тогда думала. Для каждого из мальчишек, живых и мертвых, она на время становилась их матерью. Настя как-то сказала: «Мама, ты сколько вытерпела… Ты такая сильная…» А она не сильная. Просто любила.