Маша внешне взрослела красиво, гармонично. Никаких уродств переходного возраста, синдрома гадкого утенка не было. Она росла, формировалась, расцветала, и природа дала ей уникальный шанс — сохранять прелесть раннего детства. Не надо быть большим специалистом, чтобы понять: девочку хорошо, правильно кормят, заботятся о том, чтобы она отдыхала, бывала на свежем воздухе. Летом она даже ездила с подругой и ее родителями на море. Катерина переходила из одной лопнувшей конторы в другую, открывшуюся, никогда не успевая получить отпуск, и новая работа всегда была дальше от дома, чем предыдущая. Она ездила на общественном транспорте с пересадками. Явно копила деньги. У Маши появилась по-настоящему хорошая и довольно дорогая одежда. На выпускном вечере она была в самом красивом платье. Встретила по дороге в школу Александра и сообщила ему, что платье они с мамой купили на выставке дизайнера.
— Ну, как тебе? — взволнованно спросила она.
— Да королева, елки же моталки, — весело ответил он. — Горжусь, что ради тебя научился варить лучшую в мире манную кашу.
— Ты не придешь? — спросила она с откровенной надеждой.
— Я бы с удовольствием, но у меня реально неотложное дело. Тебе не будет там скучно.
Маша схватила двумя ладонями его руку, и они буквально минуту постояли, как два самых близких и грустных человека. Потом она побежала к школе, Александр прошел несколько метров, и на него почти налетела Катя. Она бежала за дочерью, в руках был огромный букет, который Маша вручит классной руководительнице.
— Здравствуйте, тетя Катя, — сказал Александр. — Поздравляю с выпускницей. Платье у Маши роскошное.
Катерина взглянула на него с опаской, явно подозревая какой-то подвох.
— Ладно, — отрывисто произнесла она. — И тебя поздравляю, ты всегда хорошо за ней смотрел. Лучше меня. Заходи как-то. Если захочешь.
— Конечно, — ответил Александр. — Обязательно. Просто у меня сейчас завал на работе… Потом сразу…
Они разошлись, прекрасно понимая, что и приглашение, и согласие были просто словами, за которыми больше нет ничего. Они не сумели преодолеть то, что легло между ними. В тот жуткий день они не поделили Машу, в каком-то смысле уничтожили друг друга рядом с ней и уже не находят в себе сил ступить на пепелище сотрудничества и поддержки. Да и Маше они оба уже не так сильно нужны. Она сегодня королева, елки же моталки. Александр, конечно, заметил, как ужасно выглядит тетя Катя. Она так постарела, что его мама, которая старше на пять лет, выглядит, наверное, как ее дочь. Катя еще сильнее похудела, вся в морщинах, в неухоженных волосах седина. Может, болеет. Она как-то говорила, что никогда не была в поликлинике: некогда, все проходит само собой.
Наверное, все трое могли бы жить дальше, постепенно превращаясь в незнакомцев. Сколько угодно людей обитают в соседних подъездах и даже на одной площадке, ничего не зная друг о друге. И главное, не стремятся к этому. Если бы не стендап, не Машин рывок в творчество и в край абсурда, свободы, безмятежного и бессмысленного смеха… И тот факт, что она упадет, если няня Саша не будет держать ее за руку, как в два года. Она думает, что упадет без него. Она, оказывается, так терпеливо страдала из-за их утраченного тепла, так долго ждала… Но в Александре нет ее спасительной инфантильности. Он понятия не имеет, что и как они могли бы вернуть. Два взрослых и совершенно разных человека. И зачем возвращать, по какой такой причине… Не считать же причиной то, что он иногда просыпается как от толчка среди ночи и не может больше уснуть. Вместе с ним просыпается нестерпимая жалость к Маше. К той крохе, которая так горько рыдала из-за царапины на коленке. К той маленькой девочке, которую дразнили за большие розовые ушки, а она плакала, будто это самое большое горе на свете. К тому подростку, которого мать колотила головой о стену, разбивая нос и губы, а Маша даже не сопротивлялась, потому что вечный ребенок. И к той взрослой и красивой девушке, которой хочется погрузиться во всеобщее осмеяние всего, что на самом деле противно и больно. Захохотать то, что уже было или будет пережито как беда и тоска.
И что с ней делать, с этой неистребимой жалостью, если от нее ноет сердце и горячо глазам… Александр пришел на ее первое представление, затем еще на несколько. В самодельных афишах она значилась как «Машка-комик». Так ее все называли, тут и придумывать не пришлось.
Он, конечно, не хохотал и не падал, как основная, разогретая спиртным, публика, но ему скорее нравилось, чем нет. Машино обаяние, ее чутье к словам и, главное, ее невероятная искренность — это все не то чтобы развлекало, но завораживало и трогало.
