– Он говорил человеку: вы пришли ко мне в очень плохом состоянии, прямо таки на пороге гибели. Я не знаю, что было с вами раньше, и не знаю, что вы раньше делали или не делали, было ли это хорошо или плохо. Но я знаю одно: это была дорога, которая привела вас вот к тому, что есть сейчас. Оно вас, как я понимаю, не устраивает. Я говорю вам: прямо сегодня радикально (ведь мы не знаем, что в прошлом было не так) смените дорогу, и тогда вы, быть может, спасетесь от смерти и получите второй шанс. Вы банковский клерк? Станьте клоуном. Вы живете в мегаполисе? Поезжайте жить в джунгли… Другая дорога.
– Но что же изменить нам?
– Все, – тихо, но уверенно (ну почему у меня нет барабана?) сказала я.
На джунгли они все-таки не решились. У друга семьи была хорошая дача в Карелии. «Там у меня сейчас некий алконавт присматривает за домом, собакой и тремя котами, – сказал друг. – Дайте ему денег, и всё. Вы всяко присмотрите лучше!»
Совсем прогнать алконавта (бывший столяр дядя Вася) Эдикина семья постеснялась, и он переехал жить в вагончик на краю участка. А Эдик с мамой поселились в доме. Расставшись со скрипкой (менять дорогу – так менять!), мальчик сначала очень тосковал. Но потом коты и собака (дома живность не заводили – врачи были категорически против) как-то примирили его с происходящим. И еще дядя Вася. Он водил чахлого Эдика на рыбалку (улов – котам на прокорм), а также в сарай, где учил работать с инструментом. Эдику очень нравилось, как пахнут свежие сосновые опилки, он приносил их к себе в комнату и рассыпал по полу. Коты разноцветными клубками спали на стеганом одеяле. Через три недели от того же дяди Васи и его малолетних знакомых Эдик узнал, что в поселке есть школа, и попросился туда. Там питерский интеллигентный мальчик очень понравился учителям, узнал много интересного о «правде жизни», стал объектом романтических влюбленностей поселковых девочек и даже однажды был бит из ревности. Тем не менее у него впервые в жизни появились приятели, которые свистели у калитки и заходили к нему домой.
К концу года Эдик вырос на семь сантиметров и поправился на десять килограммов. Поговаривал о том, что сначала станет столяром, как дядя Вася, а потом будет изготавливать скрипки.
– Нам теперь тут всегда жить? – спросила меня мать. – Начинать строиться где-то по соседству? Покупать ли ему сигареты, или пусть ворует? Мне искать работу доярки или, может, все-таки бухгалтера?
– Нет, зачем же? – удивилась я. – Можете потихоньку возвращать компоненты прежней жизни обратно. Только последовательно и следите внимательно: мы же так и не знаем, что именно сработало.
Наша последняя встреча была драматической. Эдика я едва узнала – так он вытянулся и изменился (у него была серьга в ухе и начала расти козлиная бородка).
– Мы всё вернули, кроме музыки, – сказала мать. – Но он ею до сих пор живет. Играет на всем, что издает звуки. Всё на грани, но еще не поздно. Можно нанять педагога, чтобы подготовил его к экзаменам в консерваторию. Но мы боимся. Очень. А вдруг оно опять? Ведь все остальное-то мы уже вернули…
– Вы хотите, чтобы я приняла решение за вас? – напрямую спросила я.
– Да! – также прямо ответила она.
– Я не буду этого делать. Вы сами решите. Эдик и вы.
Мать заломила пальцы.
– Я уже решил, – тихо сказал Эдик, глядя в пол.
– Если что, вы оба знаете про дорогу, – напомнила я.
Это было много лет назад. Женщина опоздала на прием и вошла в кабинет, выставив перед собой районную газетку – из тех, что суют в почтовые ящики вместе с рекламой. Мне показалось, что она использует ее в качестве щита.
– Я пришла, потому что вот тут у вас статья, – сказала она, не садясь и не поднимая взгляда. – И там сказано, что вы в поликлинике. И сказано, что у вас был учитель психиатр, который говорил, что со всяким говорить можно, надо только найти ту часть, к которой обратиться. И вот я пришла спросить, как это, потому что мне надо.
Она замолчала, а у меня сложилось впечатление, что этот корявый спич она предварительно составила на бумажке и выучила наизусть. И еще: она вовсе не опоздала на прием – просто долго стояла под дверью и не решалась войти.
Я попыталась понять, что происходит. В районную газетку я вроде бы никаких статей не писала. Но в университете у меня действительно был преподаватель – профессор-психиатр из Военно-медицинской академии, который говорил нечто подобное. Она – моя однокурсница? Я ее не помню, и ничто, ну вот решительно ничто в ее облике не позволяет даже мысленно поместить ее среди людей, получающих второе высшее образование на психфаке Большого университета.
Возникло ощущение, что в ответ на прямой вопрос «Кто вы и откуда взялись?» она просто развернется и молча уйдет, оставив меня в состоянии тягостного недоумения.
– Садитесь, – я протянула руку за газеткой. Она неохотно отдала ее мне, явно почувствовав свою беззащитность.
