Местная религия всегда казалась мне аляповатой, но, находясь здесь и глядя на Рафаэля, стоявшего рядом с фигуркой святого из золота и стекла, я понял, что его вера могла существовать лишь при свечах. Она не работала при ярком непрощающем свете в Лондоне или любой скандинавской стране, где в соборах в глаза бросалась даже пыль. Но в теплом полумраке и тенях все, что дома казалось вульгарным, приобретало смысл. Фигурка святого выглядела как ожившая картина, написанная маслом. Так выглядел и сам Рафаэль. Английская религия была религией книг: на первый взгляд она казалась мрачной и невыразительной, и понять ее можно было лишь с помощью литературы. Но религия Рафаэля была картиной, старой театральной пьесой в стране, где не каждый умел читать, а хороший свет обходился дорого.
Под сутаной Рафаэля скрывалась обычная рубашка. Он натянул рукав на пальцы и потер глаза.
– Это было потрясающе, – рассмеялся Клем, ввалившись в комнату. Через открытую дверь вслед за ним залетели снежинки и холодный воздух. – Люди умеют писать свои имена на кипу[9]. Эта традиция возобновилась недавно или была нерушимой со времен инков?
– Я похож на человека, который хранит на кухне машину времени? – спросил Рафаэль, надевая жилет, который висел на заслонке печи, словно полотенце. Он был старым, но подкладка выглядела новой: голубой индейский ситец лучшего качества с птицами, нарисованными вручную. Я уже видел эту ткань. Точно такая же подкладка была в пиджаке папы. Но тот пиджак был старым еще в моем детстве. Его носил мой дед. Должно быть, Гарри Тремейн привез отрез ткани в подарок кому-то, и человек тратил его с умом, раз до сих пор оставались свежие обрезки. Увидев новую подкладку, я почувствовал себя так, словно только что разминулся с дедом.
– Невероятно, – воскликнул Клем и прошел в часовню очень уверенным шагом.
Рафаэль взял свою чашку и даже не оглянулся, когда из часовни раздался звон: Клем вывернул содержимое своей сумки, пытаясь найти карандаш.
– Вы не чувствуете горячее, – произнес я.
Рафаэль поднял глаза. Они были пустыми. Три-четыре ребенка в год… Наверное, ему было нелегко, если он хотел детей. Я не стал спрашивать, но вряд ли священникам разрешалось вытащить из чаши веревку со своим именем.
– Разве горячий кофе отличается по вкусу от холодного? – спросил он.
– Я могу проверить, горячий ли он. И пар приносит запах, поэтому…
– Верно.
– Я пошел, – радостно заявил Клем, вернувшись на кухню и надевая свой сюртук. Он держал в руках дневник, а из кармана его жилета выглядывал карандаш.
– Нет, вы никуда не идете, – Рафаэль отставил в сторону чашку с кофе. Он так и не притронулся к напитку. – Я покажу лес и границу, за которую вам нельзя выходить. Не хочу, чтобы кто-то обвинил меня в том, что я вас не предупредил.
– По правде говоря, я не особенно талантлив в обрезке деревьев. Это скорее по части Меррика…
– Там шесть маркайюк, – перебил его Рафаэль.
– Продолжайте.
Я поплелся за ними, наспех застегивая свой сюртук. С момента окончания церемонии выпал новый снег. Он хрустел под ногами. Как и прошлой ночью, Рафаэль вышел без верхней одежды, и я понял, что он не чувствовал не только тепло, но и холод. Через несколько шагов меня осенило. Я должен был понять это раньше: он обогревал дом для нас. Он готовил в печи, но не нуждался в нагревательных трубах. Я присмотрелся к вязанкам дров, лежавшим у входа в церковь, чтобы по возвращении узнать, сколько они стоят или по крайней мере сколько времени Рафаэль тратил на их подготовку.
Деревья отбрасывали плотные тени. Крона не пропускала снега, но трава покрылась инеем, и наши следы застывали в ней. Паутина в траве зазвенела и упала, словно сетка, мерцая там, где на нее попадали редкие лучи солнца. Наконец солнце полностью скрылось за ветвями, и мы прошли первые деревья, корни которых не уступали по толщине березам. Наконец вокруг моей руки с тростью замерцало сияние, тусклое как лучи солнца сквозь прикрытые веки. Клем, шагавший впереди, махнул рукой перед лицом.
– Это пыльца, – пояснил я. – Дальше ее будет еще больше.
Рафаэль обернулся. В воздухе повисли очертания его тела, похожие скорее на тень.
– Если вы ее видите, значит, вы зашли слишком далеко.
Когда мы с Клемом вдоволь наигрались с пыльцой, Рафаэль показал широкую полосу мертвой земли сероватого цвета, хотя почва не была глинистой. За ней на деревьях висели кости животных. Полоса тянулась в обоих направлениях, исчезая в утренней дымке с одной стороны и за скалой – с другой.
– Это граница, – сказал Рафаэль. – Вы ее не пропустите. Соль, кости. Она охраняется на расстоянии пятидесяти миль в обоих направлениях. Они всегда здесь, постоянно следят, и если вы пересечете ее, то словно подадите им сигнал, как маяк. Они вас убьют.
Он подошел к соли и поднял обе руки. У него словно появились крылья света, а волосы засияли рыжим. Сияние исчезло через несколько секунд, и на протяжении этого времени он выглядел как его тезка, когда работа архангелов все еще зависела от страдающих пророков.
– Пожалуйста, не ходите туда, – тихо сказал Рафаэль.
