Корней Чуковский вспоминал: «Целыми часами просиживал я вместе с другими мальчишками под палящим солнцем верхом на высоком заборе, окружавшем тогда циклодром, чтобы в конце концов своими глазами увидеть, как Уточкин на какой-нибудь тридцатой версте вдруг пригнется к рулю и вырвется вихрем вперед, оставляя далеко позади одного за другим всех своих злополучных соперников — и Богомазова, и Шапошникова, и Луи Першерона, и Фридриха Блитца, и Захара Копейкина, — под неистовые крики толпы, которая радовалась его победе, как собственной… Я отдал Уточкину всю свою пылкую душу: не пропускал ни одного из его состязаний с румынскими, бельгийскими, итальянскими гонщиками и был беспредельно счастлив, когда однажды увидел его в гастрономическом магазине „Братьев В. И. и М. И. Сарафановых“, в котором он как обыкновеннейший смертный покупал сосиски и вино».
А ведь он и был обыкновенным смертным, поверить во что представлялось совершенным безумием, потому что достичь того, чего, например, достигал Сергей Исаевич на циклодроме, было невозможно в принципе, ведь это находилось за гранью человеческих возможностей.
Всякий раз, когда при Уточкине заходили разговоры на эту тему, ему только и оставалось, что разводить руками — просто у каждого своя грань.
Тут ведь самое главное, где ты ее для себя установишь.
И не менее важно — когда и как ты ее перейдешь.
26 июля 1913 года Сергей Исаевич Уточкин, пребывая в крайне возбужденном состоянии, вошел в подъезд Зимнего дворца в Петербурге и потребовал от швейцара немедленно доложить государю, что с ним желает говорить великий спортсмен и авиатор. Попытка остановить непрошеного визитера закончилась потасовкой, в ходе которой Уточкин кричал: «Я — гений! Государь пригласил меня! Я слышу, меня зовут!»
Все закончилось тем, что Сергей Исаевич был доставлен в Николаевскую психиатрическую больницу, что на Пряжке.
Газетное сообщение об этом печальном событии под названием «Судьба авиатора» выглядело предельно лапидарно: «27 июля утром в Петербурге распространились слухи о том, что авиатор и спортсмен С. И. Уточкин попал в городскую больницу Св. Николая на Пряжке как психически больной. Уточкина в больницу поместила полиция».
Через некоторое время с Пряжки он был переведен в больницу «Всех Скорбящих» на Петергофском шоссе.
Сочтя свое пребывание здесь незаконным заключением, Уточкин объявил голодовку.
Но его стали кормить принудительно, и он сдался.
Осенью 1913 года Сергея Исаевича выпустили, и он уехал в Одессу в надежде, что здесь, на родине, он почувствует себя лучше, успокоится и вернется к нормальной жизни. Однако, увы. Почти сразу он попал в психиатрическую клинику Штейнфинкеля, что на Среднефонтанной улице. Тут после непродолжительного лечения ему был поставлен окончательный диагноз — тяжелое нервное расстройство на почве систематического употребления кокаина, гашиша и опия.
Пациент был признан безнадежным.
Александр Иванович Куприн писал: «Когда появились первые слухи о сумасшествии Уточкина, я не хотел им верить. Более спокойного, уравновешенного, хладнокровного человека я никогда не видел в жизни».
И вот теперь на больничной койке лежал совсем другой человек, обезображенный болезнью, с остекленевшим взором.
Он неподвижно смотрел вверх.
Туда, где должно было быть небо, но на его месте оказывался покрытый побелкой, как снегом, потолок.
А потом его выписали из больницы и он вернулся в Петербург, где уже была зима, и это его потрясло.
Снежная и морозная русская зима.
И хотя Сергей Исаевич любил кататься на коньках — «гагенах», мог даже расписаться на глади катка, залитого в Юсуповском саду — «Сергей Уточкин», поставив в конце залихватский росчерк, питерские зимы с их мглистым полумраком и пронизывающим ветром он не любил, потому что начинал замерзать от тоски и одиночества.
Так было и на этот раз.
Он брел по Невскому проспекту.
По тому самому Невскому проспекту, о котором некогда написал Николай Васильевич Гоголь: «Он лжет во всякое время, этот Невский проспект, но более всего тогда, когда ночь сгущенною массою наляжет на него и отделит белые и палевые стены домов, когда весь город превратится в гром и блеск, мириады карет валятся с мостов, форейторы кричат и прыгают на лошадях и когда сам демон зажигает лампы для того только, чтобы показать все не в настоящем виде».
В настоящем виде громады дворцов и доходных домов нависали над ним.
Он пугался их как живых существ.
Он был голоден.
Он плохо себя чувствовал, а навстречу ему шли улыбающиеся молодые люди и девушки, они смеялись, они были счастливы, и никто не узнавал его, скорее всего, принимая за нищего, спившегося старика, хотя этому «старику» не было и сорока лет.
Через несколько дней, которые он провел, толком не помня, как и где, его госпитализировали с воспалением легких.
И вновь это была Николаевская психиатрическая больница, в которую он впервые попал летом 1913 года.
