Уточкин полностью

Он, так и не услышавший объяснения от Роберта Эмильевича Краузе, почему тот совершил самоубийство, готов сам совершить его, чтобы на практике понять, что означает этот поступок.

И в то же время он хочет жить, летать, быть первым, всякий раз обретая свободу и отрицая смерть.

В своей монографии «Страх жизни и страх смерти» это состояние глубоко проанализировал австрийский психоаналитик, исследователь природы сновидений, ученик Зигмунда Фрейда Отто Ранк.

По мысли Ранка, в человеке существует первичный страх, который может проявляться и как страх жизни, и как страх смерти.

Под «страхом жизни» следует понимать тревогу, связанную с перспективой «утраты связи с большей целостностью», встречу с жизнью в качестве изолированного существа, «один на один». В конечном итоге речь идет о страхе индивидуации, «движения вперед», «выделения из природы», вышагивания из толпы.

Отто Ранк предполагал, что своего рода прототипом страха жизни является процесс «рождения», первичная травма входа в мир беззащитного существа, первичная сепарация.

Под «страхом смерти» же исследователь видел страх исчезновения, потери индивидуальности, растворения отдельного существа, его вхождение в ничто.

«Индивида всю его жизнь швыряет между этими двумя возможностями страха, двумя полюсами страха…» — пишет Ранк.

И действительно, человек пытается отделиться, обрести свою индивидуальность, утвердить свою автономию, двигаться вперед, реализовать свой потенциал. Однако неизбежно наступает момент, когда у него возникает страх перед лицом жизни. Асоциальность, социофобия являются следующими этапами этой драмы индивида.

Понятно, что индивидуация, выход из массы вовне, утверждение своей исключительности не даются даром, но влекут за собой полное переживаний страха и одиночества чувство незащищенности. Оказавшись, таким образом, в тупиковой пустоте, индивид может смягчить это ощущение, поменять направление своего пути на противоположное, отступить «назад», отречься от индивидуации, чтобы найти комфорт в слиянии, в растворении себя, в отдании себя другому. Однако такой комфорт, по мнению Ранка, глубоко нестабилен и иллюзорен, носит временный характер, поскольку подобная альтернатива также пробуждает страх — «страх смерти» — капитуляции, предательства себя, стагнации и в конечном счете вызывает погружение в состояние неживой материи, которая, как сказано в Откровении святого Иоанна Богослова, не может «ни видеть, ни слышать, ни ходить» (Откр. 9:20).

Можно утверждать, что между этими двумя полюсами страха — «страхом жизни» и «страхом смерти» — индивид раскачивается всю свою жизнь, впадая то в один, то в другой. И чем сильнее это раскачивание, чем больше амплитуда подобных «качелей», тем на дольше происходит выпадение из реальности, тем очевиднее срабатывает защитная реакция: «страх смерти» — исключительность, избранность, самовлюбленность и «страх жизни» — коллективизм, позитивная социальность, склонность к приспособленчеству.

Пауза же между «страхами», в ходе которой происходит невнятное, немотивированное (то ускорение, то замедление, то движение вспять) течение времени, теряет всякий смысл, она по сути абсурдна и подобна сновидению наяву, сну с открытыми глазами, при том, что она и называется жизнью.

Вот Сергей Исаевич видит себя идущим по летному полю Комендантского аэродрома.

Аэропланы уже выкатили из ангаров.

Запустили двигатели для прогрева.

Ветер усиливается, и ветроуказатель, который у летунов принято именовать колдуном, замирает в горизонтальном положении, лишь изредка переламываясь, дергаясь при этом как в эпилептическом припадке.

Уточкин отвечает на приветствия авиаторов и техников.

Он направляется к своей машине.

Этот сон повторяется много лет подряд, и переживание давно забытых чувств и эмоций уже давно стало обыденным делом, даже рутиной, привыкание к которому есть часть ритуала, без него невозможно досмотреть этот сон до конца.

Сергей Исаевич подходит к аэроплану, но на его месте обнаруживает футбольные ворота, на которых стоит летчик Саша Васильев — единственный финишер перелета Санкт-Петербург — Москва.

Он улыбается.

Он полон решимости отразить одиннадцатиметровый.

Итак, Уточкин устанавливает мяч на отметке, загадочно улыбается при этом голкиперу в ответ, приветствует его коротким кивком головы. Затем неспешно отходит на линию удара, замирает на месте, сосредоточивается перед разбегом, даже закрывает глаза, бормоча что-то невнятное — то ли молитву футбольным богам, то ли произнося заклинание, чтобы ноги не подвели, чтобы вратарь допустил ошибку, чтобы внезапный порыв ветра не скривил выверенную до миллиметра траекторию полета мяча.

И вот, навалившись всем телом вперед, он начинает движение. По мере приближения к мячу скорость нарастает, и кажется, что вся мышечная масса атлета сейчас найдет выход в том единственном и точном ударе, который всегда отличал Уточкина-пенальтиста.

Однако в самое последнее мгновение происходит нечто необъяснимое!