- Ну что ж, здесь я, пожалуй, могу прожить мои двадцать пять лет. Хоть и получил их ни за что ни про что... Нет, никакой я не национал-социалист и никогда не был. Я потомственный пролетарий. Берлинское асфальтное растение. Отец был мастером у Симменса, а я работал в разных фирмах - сперва у станка, потом электротехником и лекальщиком. Стал бригадиром, а там и мастером. Ни в казарме, ни на фронте ни одного дня. Легкие слабые. Плоскостопие. Но главное - броня. Таких мастеров у нас от солдатчины берегли. Посылали меня и на другие заводы - в дочерние фирмы налаживать работу, учить мастеров. Больше года работал в Вене. Чудесный город. Люди приветливые. В первые дни коллеги на меня косились: пруссак - "пифке". Но потом мы отлично поладили. Многие говорили, что я по характеру настоящий венец - живу и другим жить не мешаю. После войны советские начальники меня ценили. Толковые русские инженеры в погонах понимали, что значит высший класс прецизионной механики... Но вдруг меня вызвал офицер контрразведки: ,,Почему вы, берлинец, работали в Вене? С какого года в нацистской партии? Какие получали задания на саботаж?"
Я доказывал - в партию никогда не вступал; отец был социал-демократом, дядя по матери даже коммунистом и двоюродный брат - юнг-коммунистом. Еще и после 33-го года листовки приносил... А я, как все рабочие, состоял только в Арбейтсфронт. Ну и в обществе ,,Сила через радость", - ходил в концерты, ездил на морские прогулки. Однако ни в партии, ни в штурмовых отрядах ни одного дня... Рассказывал о себе подробно, чистую правду, только правду. Нет, пытать не пытали. Ударили несколько раз. Я все доказывал - мои слова легко проверить, в Берлине можно справиться в канцеляриях фирмы, там же есть документы. Но они: "Твоего Берлина уже вообще нет; капут! Кого там искать? И какие бумажки?"
...Отправили в Бутырки. Здесь за год было только три допроса. Вежливо. Корректно. Писали то, что я говорил. Потом дали мне посмотреть все дело. Переводчик сел рядом, объяснял. Там оказались весьма наглые доносы. Два австрийца и один поляк, якобы работавший в моей бригаде, понаписали, что я нацист, фанатик, ругал советскую армию, агитировал за саботаж... Я стал объяснять, что все это ложь. Я этих людей не знаю. Они работали где-то по соседству. Ведь и они меня знать не могли. Спросите у тех, кто со мной работал.
Но следователь отмахнулся: "Пора закрывать дело. И так уже долго тянется. А вы все расскажете на суде. Вы обвиняетесь по ст. 1 Международного закона, принятого в Нюрнберге". Да-да, по тому же закону, по которому судили Геринга, Гесса, Риббентропа, Штрайхера. Но они-то ведь главные бонзы, вожди партии и райха. А я беспартийный пролетарий. Он смеялся: "Вот и хорошо, объясните это судьям".
Но суда никакого не было. Просто вызвал меня дежурный по тюрьме и объявил решение Особого совещания - 25 лет.
Курт был общителен, словоохотлив, любил щегольнуть образованностью. Он помнил отрывки из монологов Фауста и по разным поводам декламировал, старательно блюдя литературное, "сценическое" произношение. Часто напевал зонги из "Трехгрошовой оперы": "Ja der Haifisch der hat Zдhne" - и помнил наизусть много сюрреалистических стихов Моргенштерна.
Он уверял, что он убежденный антифашист, демократ, но всегда был вне политики, любит спорт, шахматы, женщин, хорошее вино; однако всегда любил читать, поэтому смыслит кое-что и в других вещах.
