Ему вдруг показалось, что сие «люба моя» насквозь фальшиво, даже в мыслях, а после нынешней ночи – в особенности, и он поморщился от неуместности этой думушки.
Забава как будто почувствовала, что недовольство Света связано с нею, опустила глаза.
– Мне след поговорить с вами, хозяин.
– Слушаю вас… люба моя!
Забава села в кресло для посетителей, помолчала, по-прежнему не поднимая глаз. Персты ее безостановочно теребили край фартучка, сгибали и разгибали, сгибали и разгибали, сгибали и разгибали…
– Мне бы хотелось уйти от вас, чародей.
Свет чуть чашку не выронил.
– Как уйти? Куда?. Зачем?.. Что вы еще выдумали, краса моя?
Забава продолжала теребить фартучек.
– Краса моя… Вы меня так ввек не называли.
Называл, подумал Свет. Но спорить не стал.
– Это не ваши слова. – Она подняла глаза, в них, как маленькие диамантики, искрились слезинки. – Я ходила к лекарю, Светушко. У нас не может быть детушек.
Свет отставил чашку:
– Ну уж!.. Мало ли как считает ваш лекарь! Он просто невежда! Найдем более квалифицированного…
О боги, что я несу? – подумал он.
Она вновь опустила глаза.
– Вы не поняли, Светушко… Это от вас у меня не может быть детушек.
– Подумаешь!.. Зачем нам дети… люба моя? Нешто вам плохо со мной?
О боги, что я несу? Что я несу!..
У нее задрожали губы. Было видно, как она изо всех сил пытается справиться со стоящим в горле комом.
Свет безмолвствовал.
Наконец она вновь заговорила, спешно, захлебываясь, словно боялась, что он прервет ее, а повторить рвущиеся из души слова она уже не сумеет.
– Вы волшебник, Светушко, вы не ведаете женщин, вы думаете, мы такие же, как вы, а мы не такие, боги велят нам рожать, и я не смогу без детей, зеленцы будут учащаться, а я не хочу изменять вам, живя в вашем доме, ведь я люблю вас и в конце концов просто сойду с ума…
Она замолчала и облегченно вздохнула – видно, неподъемная тяжесть с хрупких рамен была сброшена.
– Так-так-так… – сказал Свет. – И вы уже нашли себе нового хозяина и будущего отца своих детей?
Он чувствовал себя дурак дураком. Он сказал глупость и прекрасно понимал это, но что бы тут прозвучало умно – он не имел ни малейшего понятия. И не способны тут помочь ни «Сень на твердыни», ни «Счастье на двоих»…
– Как вы можете, чародей! – Снежана вздернула подбородок. – Нешто я похожа на неблагодарную тварь!
– А ведь прошлая ночь вам понравилась!
Не то, не то, но – о боги! – где мне взять то?..
И тут она схватила край фартучка, сунула в рот. И разрыдалась – бурно, исступленно, неудержимо.
Так она не плакала ни разу.
Свет вскочил из-за стола, растерянно потоптался, не зная, что делать, чем утешить. Слов по-прежнему не было, а прижать ее к груди он ныне почему-то не мог. Тогда он просто налил воды из графина, неловко сунул ей в десницу стакан и отвернулся.
Рыдания прервались, и в наступившей звенящей тишине стало слышно, как она судорожно глотает воду.
– Спасибо, чародей…
Свет обернулся.
Забава отставила стакан, вытерла фартуком лицо.
– Простите меня! Какая я дура, да?..
– Нет… – Он не смог произнести «люба моя», и она, похоже, поняла это.
Встала, поставила на поднос чашку с недопитым чаем.
– Я пойду?
– Куда вы пойдете с зареванным лицом! Посидите здесь, сюда никто не войдет.
Она вернулась в кресло.
Свет вышел из кабинета, наложил на дверь отвращающее заклятье. Побродил по дому, поговорил о какой-то чепухе с Берендеем, заглянул на кухню. Вновь поднялся на второй этаж, снял заклятье.
Забава уже успокоилась. Лишь синие глаза были грустными-грустными.
– Раньше вас никогда не волновало мое зареванное лицо, – сказала она, и в голосе ее прозвучала непонятная для Света благодарность. – Так что вы мне ответите, чародей? Могу я искать новую работу?
– А как ваш дядя к этому отнесется? – сказал Свет. И сразу осознал: опять не то. Но того не было – ни в сердце, ни на языке.
– С дядей я сама поговорю. Главное, чтобы вы были согласны…
И тогда Свет отважился:
– Поступайте, как знаете. Я заранее согласен на любое ваше решение.
Брат вернулся с работы в семь тридцать. Один-одинешенек.
Томящаяся в ожидании Снежана не удержалась, выбежала в сени, навстречу:
– А где наш чародей?
Сувор снял шляпу, пристроил на вешалку зонтик, отряхнул штаны. И лишь опосля этого хмуро произнес:
– Уехал в столицу ваш чародей. Еще до полудня. Какие-то срочные дела у вашего чародея…
Снежане словно ушат ледяной воды на голову опрокинули. Сглотнула слюну. Привычно чмокнула брата в колючую ланиту. И двинулась прочь. На лестницу, в коридор… Вернее, должна была двинуться. Ибо напрочь не помнила, как добралась до своей комнаты. Пришла в себя, споткнувшись о порог. Ухватившись за спинку стоящего возле двери стула – откуда он здесь?.. – удержалась на ногах. Отлетел в сторону другой, ни в чем не повинный стул, но Снежана его и не заметила. Пронеслась по комнате и, разрыдавшись, бросилась на кровать, уткнулась в подушку.
Уехал! Взял и уехал – ни слова не сказав, не попрощавшись. Как будто и не было ничего.
