И тут он услышал смешок – тихий, чуть ли не потусторонний. Почесав голову, он сел, скрестив ноги. Смех повторился, на этот раз более отчетливо. Доносился он, без сомнения, откуда-то сверху. Поднявшись с полу, Виски подошел к подножию лестницы и всмотрелся в сумрак верхней площадки. Там, полускрытая балюстрадой, находилась какая-то фигура, сидевшая, как и он только что, скрестив ноги.
– Ты кто? – спросил он. – Еще один пациент этой психушки, скрывающийся от людских глаз?
– Не ругайся.
– Чего-чего?
– Это неприлично.
– Да хрен с ним, прошу прощения. Мне не до приличий.
– Ты тоже будешь здесь жить?
– Вряд ли. Меня как-то не тянет в ваш потусторонний мир.
– Ты привыкнешь. Здесь хорошо.
– Хм… хорошо. Возможно. Но у меня уже ум за разум заходит.
– Каждый живет, как хочет. Никому нет дела до других. Лишь бы Винсент не возникал. Он тут строит из себя большого босса.
– По-моему, он просто ублюдок. В некоторой степени.
– Почему ты все время ругаешься? Ты, наверное, на что-то рассердился. Или плохо себя чувствуешь. Или просто плохо воспитан. Я ведь сказала, что тут в действительности хорошо, – ты разве не слышал?
– О да, я плохо воспитан, сердит и не расположен выслушивать поучения от невидимок. Прошу прощения, конечно.
– Почему ты все время извиняешься?
– Чего-чего?
– «Чего-чего» говорить невежливо, надо говорить: «что-что». Если слишком часто извиняться, это становится ничего не значащим механическим повторением. Теряет всякий смысл.
– Ну ладно, мне пора. Тут неплохо, но только все это не имеет ничего общего с действительностью. Пока! – Виски отряхнул пыль со своих штанов и направился к выходу.
– Не уходи. Пожалуйста.
То, как она это сказала, заставило его остановиться. Он был уже по горло сыт общением с обитателями дома, у которых давно поехала крыша. Разговоров с привидениями, прячущимися по углам и поучающими тебя на каждом шагу, следовало, по его убеждению, всячески избегать. Это противоречило своду законов, выработанных им для себя самого, – маленькой черной книжечке, хранившейся у него в голове, на обложке которой было написано огненно-красными предупреждавшими об опасности буквами: «ПРАВИЛА НА ВСЕ СЛУЧАИ ЖИЗНИ».
– Чего ради мне тут оставаться? Приведи хоть один разумный довод.
– Ты нам нужен.
– Это еще зачем?
– Чтобы навести порядок в этом хаосе.
– Как, скажи на милость, я могу это сделать? Я тут совершенно посторонний и не вижу, как мое присутствие может что-нибудь изменить.
– Альфред считает, что может. А я верю ему. Он всегда прав.
– Да он же выжил из ума! И даже не подозревает о моем существовании.
– Он давно предсказал, что ты явишься. Мы ждали тебя.
– Это становится любопытным. Так и быть, ты уговорила меня. Но откуда он знал, что я «явлюсь»? Он что, ясновидящий?
– Может быть. Во всяком случае, он многое видит яснее, чем остальные.
– Например?
– Ну, например, когда Винсент впервые привез меня сюда, Альфред произнес фразу, которая тогда показалась мне бессмысленной, а сейчас, увидев, как ты тут валяешься на полу, я поняла, что он имел в виду. Он сказал: «Любовь такая же опасная штука, как и война. Одна убивает, другая разбивает сердце. Во всякой собачьей жизни и на всякой собачьей улице когда-нибудь наступает праздник, но даже твой лучший друг может укусить тебя за руку». Вот что он сказал.
– Чушь.
– Но ведь все сходится. Хелена поквиталась с Винсентом. А у тебя есть собака, твой лучший друг.
– А вы, значит, сидели тут и ждали, когда я явлюсь с Джаспером? Хелена отправилась искать кого-нибудь, чтобы поквитаться с Винсентом, и нашла меня. Ну и что же будет дальше, по-твоему? Есть какие-нибудь идеи?
– Да, есть. Хелена с Винсентом на самом деле любят друг друга, это все знают. Просто они бесятся со скуки. Слишком много денег – они могут делать, что хотят, но они не хотят ничего делать. Все, что могли, они уже сделали, увидели, пережили и всем пресытились, так что теперь они принялись за игру. Ты, я и все остальные – просто фигуры в их игре. Что-то вроде эротических шахмат. Ты для них – шахматный конь, способный на самые непредсказуемые ходы.
– Вот уж хрен.
– Не порти людям удовольствие. Останься хотя бы ненадолго.
– Не знаю…
Виски потер лицо обеими руками и попытался привести свои мысли в порядок. Наконец ему вроде бы удалось найти приемлемое решение, но прежде, чем он успел сообщить о нем незнакомке, он услышал, как она спускается, шлепая босыми ногами по мраморным ступеням. Виски поднял голову. Она была прекрасна. При виде таких женщин у людей останавливается сердце, челюсть отвисает, они влюбляются с первого взгляда и падают замертво. И при этом на ней ровным счетом ничего не было.
– Невежливо так пялиться.
– Ох… Да, конечно… Прошу прощения… Просто я… Вы… Ты всегда ходишь так? И не холодно? – спросил он, хлопая ресницами.
– Да нет. Я привыкла, и здесь никто не возражает. Ну разве что Макмерфи, но и та, по-моему, боится только, что я простужусь, а так она ничего не имеет против. А ты – против?
– Я? Нет, ни в коем случае. С какой стати?
