В нежно-зеленой фарфоровой лодочке подают мидии. Раковины иссиня-черные снаружи и перламутрово-серые внутри. Ресторан «Харкуэй» находится на первом этаже отеля «Кингли-стрит». Восковые свечи, крахмальные скатерти, увесистое столовое серебро. Левону все это не по карману, но сейчас он всем доволен и не волнуется ни о чем – впервые после того, как рождественским утром узнал, что Грифф попал в аварию. Джером похваляется своим выигрышем в рулеткe. Левон плохо и отрывочно помнит, что происходило в «Пенроузе»; проигрыш в блэкджек представляется смутным, расплывчатым пятнышком в перевернутом калейдоскопе воспоминаний. Фрэнсис, Джером и Левон присоединяются к группе каких-то сиятельных персон. Левон выступает персонажем второго, а то и третьего плана – «наш бедный канадский родственник разгромлен в пух и прах, как Наполеон под Ватерлоо». Джером пытается его поддеть, но его остротам не хватает остроты. Вдобавок о том, что было в «Пенроуз», Джером помнит даже меньше, чем Левон. Кажется, в баре казино Левон беседовал с Сэмюэлом Беккетом, но подтвердить это некому, а сам Левон совершенно не уверен, что это действительно произошло. Соседка Левона по столу, какая-то герцогиня – то ли Розермер, то ли Виндермер, а может, и вовсе Вандермеер, – еще и вдова Джорджа Оруэлла, если, конечно, Левону это не приснилось.
– Эти устрицы – чистый оргазм, – говорит она. – Вот, попробуйте.
Она подносит раковину к губам Левона. Он глотает, запивает устрицу «Шато-Латуром». Фрэнсис заказал шесть бутылок, что весьма впечатлило француза-сомелье.
– Впервые в жизни встречаю музыкального магната, – заявляет герцогиня.
«Был бы тут Дин, он бы к ней прилип, да так, что не отдерешь».
– А я впервые в жизни встречаю вдову Джорджа Оруэлла, – говорит Левон.
– И что вы можете о себе сказать?
«Что я предпочитаю мужчин».
– Я не настоящий магнат.
– Но вы же выбираете будущих звезд, правда?
– Примерно так же, как на ипподроме в Эйнтри выбирают победителя в скачке, которая стартует в четверть третьего. Сейчас у меня контракт только с одной известной группой. Точнее, пока малоизвестной. Но перспективной. Так что до магната мне далеко, сами понимаете.
– Вам его не соблазнить, – заявляет Джером герцогине. – Напрасно надеетесь. И вообще, кто слышал про «Улицу Утопия»?
– «Утопия-авеню», – поправляет его Левон и запоздало соображает, что Джером намеренно исказил название.
«Мудила».
– Про рок-группу Левона знают больше людей, чем о тебе, Джером Блиссетт, горе-шпион, профессиональный вымогатель и жалкий подмалевщик.
Джером фальшиво улыбается Фрэнсису. Фрэнсис без улыбки смотрит на него. Левон понимает, что у художника разбито сердце.
– У вас губа кровоточит, – шепчет герцогиня Левону. – Наверное, порезались краем устричной ракушки. Это я виновата.
– Ничего страшного. – Левон подносит к губам салфетку и зачарованно смотрит, как крахмальное полотно жадно впитывает кровь. Осмотическое проникновение.
– Как продвигаются ваши картины для новой выставки, Фрэнсис? – спрашивает диккенсовский карикатурный персонаж.
– Тружусь, как раб на галерах. Валери требует еще шесть полотен… к концу какого-то месяца. Не помню, когда именно. Но скоро.
– А вы довольны своими работами? – осведомляется вдова Джорджа Оруэлла.
– Ни один художник не доволен своими работами, – отвечает Фрэнсис. – Кроме Генри Мура, разумеется.
Джером глотает устрицу.
– В прошлом месяце я встречался с Сальвадором и Галой Дали в Париже. Сальвадор тоже готовится к выставке.
– Надо же. Наш великий мастурбатор решил заняться искусством?
– Я была на ретроспективной выставке Джексона Поллока в нью-йоркском музее «Метрополитен», – говорит герцогиня. – Как вы его оцениваете?
– Очень высоко, – отвечает Фрэнсис. – Он великолепно плетет кружева.
«Ну и ну, – думает Левон. – Да это просто кулачный бой без правил. У него найдется язвительное замечание для каждого конкурента».
Приносят
Еще несколько бокалов «Шато-Латура». Дверь мужского туалета в ресторане «Харкуэй» раскачивается из стороны в сторону. Левон мысленно приказывает ей остановиться. Она неохотно подчиняется. Левон изливает содержимое мочевого пузыря в писсуар. Писсуар. «П». Как «поворот». Краем глаза он замечает знакомую фигуру. Щелкает замок в кабинке. Перед глазами Левона кафельные плитки: кремово-белые и чернильно-синие. Он вспоминает дельфтский фарфор на мамином туалетном столике в доме приходского священника. В Кляйнбурге, пригороде Торонто. «Из всех нас в „Утопия-авеню“ только у Эльф и Гриффа нормальные отношения с родителями», – размышляет Левон. Проходит несколько секунд. Потом еще несколько секунд. И еще несколько секунд. Левон застегивает ширинку, идет к раковине вымыть руки.
