Утопия-авеню полностью

Недели складывались в месяцы. В августе доктор Галаваци предложил Джасперу прогуляться за пределами лечебницы. Джаспер согласился, но, отойдя на несколько ярдов от ворот, почувствовал, как участился пульс, а беспокойство усилилось. Его тянуло назад. Перед глазами все плыло. Он стремглав вбежал обратно за ворота, твердо убежденный в том, что Тук-Тука сдерживает не только квелюдрин, но и периметр Рийксдорпа. Он сознавал иррациональность подобного убеждения, однако столь же иррациональным был и монах, который появлялся только в зеркалах и хотел свести Джаспера с ума. Чтобы предотвратить возникновение квелюдриновой зависимости у юного пациента, доктор Галаваци снизил дозу с десяти миллиграммов до пяти миллиграммов. На следующий же день Джаспер почувствовал, что Тук-Тук зашевелился. На второй день в черепе глухо застучало: бум-бум, бум-бум, бум-бум. На третий день Джаспер увидел смутные очертания Тук-Тука в суповой ложке. На четвертый день пришлось вернуться к прежней дозе.

Всю осень Джаспера навещал Grootvader Вим. Строго говоря, Джаспер был не в состоянии «радоваться» этим визитам, однако весьма ценил тот факт, что его навещают. Сам он с большим трудом составлял короткие предложения из трех или четырех слов, но в Первую мировую Вим де Зут пошел добровольцем на фронт и не понаслышке знал о нервических контузиях. Поэтому, общаясь с Джаспером, он говорил за двоих: рассказывал, как живет семейство де Зут, что происходит в Домбурге, обсуждал новости и книги, упоминал эпизоды из собственной биографии. Отец Джаспера, Гюс, приехал к сыну всего однажды. Встреча прошла неважно. Гюс де Зут, в отличие от Вима, питал стойкую неприязнь и к слабому здоровью Джаспера, и к душевнобольным пациентам лечебницы. Супруга Гюса и единокровные братья и сестры Джаспера не приезжали ни разу. Впрочем, Джаспера это не огорчало: чем меньше свидетелей его жалкого состояния, тем лучше. Письма Хайнца Формаджо были единственной нитью, которая еще связывала Джаспера с внешним миром. Формаджо писал еженедельно – из Или, Женевы и из других мест. Иногда он просто присылал открытку, а иногда – десятистраничный эпос. Джаспер попытался ответить на одно из писем и даже написал «Дорогой Формаджо…», но запутался в бесконечной веренице возможных первых строк и полдня сидел над листом, пока совершенно не отчаялся. Тем не менее односторонняя переписка ничуть не тяготила бывшего одноклассника.

В ноябре из Лёвенского университета на восьминедельную практику в Рийсдорп приехала ученица доктора Галаваци, Клодетта Дюбуа. Темой ее диссертации было влияние музыки на некоторые психические расстройства. Клодетта Дюбуа горела желанием проверить свои теории на практике.

– Входи, – пригласила она Джаспера. – Ты – мой первый подопытный кролик.

На столе были разложены всевозможные музыкальные инструменты – духовые, струнные, ударные. Озорно улыбаясь, мисс Дюбуа предложила Джасперу что-нибудь выбрать. Джаспер взял акустическую гитару, сделанную в испанской мастерской Рамиреса. Ему понравилось, как она лежит у него на колене. Он коснулся струн и внезапно ощутил, что его будущее изменилось. Пальцы сами вспомнили несколько простых аккордов, которым он научился после встречи с Биг Биллом Брунзи в Домбурге. Джаспер рассказал об этом мисс Дюбуа. Так много он не говорил уже несколько месяцев. Он спросил, можно ли позаимствовать гитару. Мисс Дюбуа любезно разрешила ему забрать гитару с собой и дала книгу Берта Уидона под названием «Научись играть за день».

Джаспер не понял, что название книги не следует воспринимать буквально, и очень расстроился, когда к утру освоил только две трети самоучителя. Подушечки пальцев пришлось заклеивать пластырем. Мисс Дюбуа, впечатленная таким рвением, разрешила Джасперу на время оставить гитару себе, при условии что он выступит в субботнем концерте. Деваться было некуда. Когда Джаспер играл на гитаре, он забывал и о своих страхах, и о незавершенном образовании, и о том, что находился в голландской психиатрической лечебнице. Когда Джаспер играл на гитаре, он становился и служителем, и повелителем Музыки. В субботу он исполнил простенькую версию «Зеленых рукавов». В дальнейшем ему предстояло испытать обожание многотысячной толпы, но даже самые бурные овации восхищенной публики не шли ни в какое сравнение с теми аплодисментами, которыми его наградила горстка шизофреников, душевнобольных, полоумных фантазеров, врачей, медсестер, поварих и уборщиц. «Я хочу выздороветь», – решил он.