— Извини, что не смог быть на твоём совершеннолетии.
Они смотрели друг на друга, словно состязались — кто кого переглядит. Или, скорее всего, кто кого опустит ниже дна. Альберт не стал дольше принимать дерзновенный молчаливый выпад Макс, а начал созерцать изящные изгибы её тела, вытаскивая зигзаги её души.
Он повёл глазами по чёрной с глубоким декольте блузке. Шея Максим повязана свёрнутым платком с кроваво-красными и чёрными розами, причёска каре чёрных волос ниспадала до плеч, губы в чёрной помаде с красными окаёмками. «Всё чёрное. Да, лишь глаза как у матери, в которых не приведи господь отплыть от берега, горизонта уже не увидишь. Только светло-синие. Огромные». Альберт пристально всмотрелся в область глубоко разреза блузки, где пролегала тень ложбинки упругой молодой груди, и аж — слегка — вытянул шею. Максим засмущалась, постаралась несмелыми движениями пальцев прикрыться, но опомнилась и положила ладонь на аудиоплеер, намеренно глубоко вздохнула, приподняла грудь.
От взгляда Альберта не ускользнуло замешательство Максим, и он ядовито усмехнулся. Нет, не ложбинка и нежнейшее белоснежное тело привлекли его внимание, а горжет в очень уменьшенной копии, свисающий на золотой цепи, такой как был у гитлеровской жандармерии. Но и не сама бляха его заинтересовала, а то, что выбито на ней — по центру грааль овитый, словно змеями, розой и лилией. И в чаше этого кубка тонул глобус с территорией Руси, над которым с востока и запада склонились головами два цветка-змея. А под ним размашисто, крупными цифрами — 666.
— Откуда это у тебя? — спросил Альберт.
— Что? — не поняла Максим.
— Ну вот, то, что на груди?
— А, это? — она воткнула в ухо наушник, тяжёлый вздох кричал: «Надоел уже этот профессор!» — Когда въехали сюда, Потап, то есть, отец нашёл, где-то в подвале. И отдал мне, подарил.
Альберт помолчал, не сводя взгляда с блестящей золотом бляхи на груди Максим. Он достал из внутреннего кармана пиджака сигару, провёл перед носом и аккуратно, чуть ли не любя, положил возле бокала. Золотую гильотинку достал из нагрудного кармана и положил рядом.
— А что на нём изображено и написано, знаешь? Три шестёрки… дьявольщиной увлекаешься? Вампирами всякими?
Максим не ответила, лишь пожала плечами, собираясь вставить в ухо второй наушник.
— Подожди. А что обозначают три шестёрки, знаешь?
— Что-то типа, число дьявола. — Странно, но Макс показалось, что увидела на лице Профессора выдох облегчения. — Нет?.. Или нет?
— Нет. Это всего лишь… — Он подался вперёд, и снова его глаза прилипли к горжету. — Смотри, шестьсот шестьдесят шесть. Берём первую цифру, считаем сколько в ней букв, восемь, и ищем какая буква в алфавите под этим числом. И так с другими двумя. Вот и только что означает это число.
— Ну-ка, сейчас. — Максим зашевелила губами, завела под лоб глазные яблоки, натянув на лице слабую улыбку. — А-а, и всё? — подсчитала она. — Так это и вы тоже, и вас касается.
— Не совсем. Я ведь занимаюсь благотворительностью.
— Ну… да, — сказала Максим, но её тон говорил об обратном: «Мне можешь не рассказывать свои сказки». Она всё же воткнула в уши оба наушника.
Глаза Альберта скользнули по горжету, и он подбородком указал на аудиоплеер, спросил:
— Какую музыку слушаешь?
Максим недовольно — вот допарился — сняла наушники.
— Кого слушаешь? — ещё раз спросил Альберт.
— Визин Темптейшн… Фастер, — ответила раздражённо Максим. — Знаете такую?
— И о чём поёт?
— Что не может жить в сказке, построенной на лжи.
— Разве это музыка готов?
— Мы что хотим, то и слушаем. А вы разбираетесь в музыке готов?
— Нет.
— Тогда зачем лишние вопросы? Хотите показать свою компетентность? Значимость? Или унизить желаете, продемонстрировать, что знаете больше, чем оппонент? — Гневное лицо Максим стало настолько красивое, что Профессор невольно замер в грязненькой грёзе.
— Не оппонент… — Желваки играли на его лице, ледяной взгляд уничтожал, но слабая лукавая улыбка не сходила с губ. — Ты не оппонент. Ты прекрасная молодая девушка, впитывающая, или, скорее всего, впитавшая ложное представление об этом мире.
— Учить будете. Типа… муж, рожать детей, девственницей погибать? Хороводы водить и хлеба печь? Умирать в один день…
— Нет, что ты, деточка, ни в коем случае, ни в коем случае. Мне нравятся индивидуалисты, вроде тебя. Без таких… — «Клоунов» — мир был бы скушен. Без таких… — «Моральных уродов и извращённых неформалов» — не было бы войн. Ведь агрессия и драматизм, насилие и войны — двигатель прогресса нынешнего мира. Не так ли, ты же так считаешь? Ведь это же прекрасно, Макс?
— Не плохо, — ответила Максим. Подумав, или сделав вид, что подумав, она ещё раз ответила:
— Да, думаю, такое прекрасно. Думаю, наш мир не плох.
Альберт растянулся в улыбке. Это он и хотел услышать.
— На английском поют? На итальянском, испанском?
— Английский.
— На своём песни не слушаешь?
— Не модный.
— А как же… могучий и великий? Куда делось его величие?
