Утопленница полностью

Да, именно к этому выводу я пришла, освободившись от затуманивающего влияния моих психоактивных господ. Я умерла, а то, что потом вернулось домой, было таким же призраком, как и последний волк Коннектикута. Ева похоронила мой истекающий гноем, благодарный труп под слоем инея промёрзших опавших листьев, которые должны были лежать нетронутыми до весенней оттепели, но её когти быстро расправились с твёрдой коркой и аккуратно выгребли почву для моей могилы. Она отслужила богохульную волчью мессу над моим могильным сном, и вокруг могли бы расти вьющиеся пучки бергамота, рудбекии, водосбора и болотных бархатцев, если бы то ночное действо происходило в другое время года (я бы подарила вам несколько фиалок, но они все завяли, пока я планировала смерть моего сбежавшего отца). Но вместо этого вокруг лишь гниющие листья и дрожащие черви. Обряд погребения грубо разбудил спящих дождевых червей и трескучих чёрных жуков. Но они простили меня и обучили языку кольчатых червей и разных насекомых. Знаете, у жуков довольно своеобразный диалект. А у личинок просто чудовищные гортанные согласные. Я сказала им, что я художник, который пишет рассказы о картинах с русалками и разбившихся на мотоциклах мужчинах, одержимых убитыми женщинами и сказками. Поверили они мне или нет, я не знаю, но точно отнеслись со сдержанным юмором. Я думаю, что именно это и произошло на Вулф-Вэлентайн-Ден-роуд. Как мне кажется. И я до сих пор ощущаю запах Евы, сгорбившейся надо мной на куче сырой грязи, пускающей едкую струю мочи, испражняющейся волчицы, вот она запрокидывает голову, страстно желая, чтобы было полнолуние, и оглашает окрестности громким воем. Я думаю, она воет оттого, что в небе нет луны, её верной, жестокой и прекрасной насильницы. Её хищной спутницы. Её повелительницы приливов и отливов. Молю тебя, любимый, вспомни, как ты мог так обойтись с бедной девицей? Где ты был?[83] Под землёй, на моём ложе из палочек, на ложе Стикса, я неистово за неё молилась. «Ноябрь – хороший месяц, чтобы испустить дух», – прошептала она, и я не стала бы с этим спорить, даже если бы перед этим она не заткнула мне рот.

Все хорошо, Индия, но ты никак не можешь научиться рассказывать истории, верно? Ты постоянно все запутываешь, и это никому не будет интересно.

Что ж, провести прямую линию не получается.

Но я могу пройти кривой милей[84].

Когда обучение у подземных насекомых завершилось, за несколько часов до рассвета, она выкопала мои останки. Она вылизывала мой череп и грудь до тех пор, пока кости не засияли, как алебастр, как её своенравная, развратная подруга луна. Этим она выражала явную и несомненную благодарность за то, что я умерла во искупление её грехов. Я имею в виду, конечно же, грехи Патнэма, которые она приняла на себя, когда он сбежал, чтобы сражаться с «красными мундирами», ирокезами и миссиссогами во время la Guerre de la Conquête[85], так что у него не было времени нести свой крест. Мёртвые волки – пожиратели грехов. Она была пригвождена железными гвоздями к стене коптильни, и со всех сторон набежали зеваки, чтобы засвидетельствовать о поверженном Христоволке в его издевательских голгофских муках. Не было ни Марии Магдалины, ни Царицы Небесной, чтобы оплакать несчастную волчицу, только совы и вороны, которые клевали её плоть, вновь пробудив к жизни. Ева Кэннинг воскресла в телах ворон, а чёрные птицы, как известно, свидетельствуют о лжи, любые чёрные птицы, даже те врановые, что не могут похвастаться полностью чёрным оперением, и все эти чёрные птицы приняли её дух в себя, чтобы она победоносно воспарила ввысь над вспаханными полями. Чтобы она преосуществилась.

Она снова разрыла землю (несколько преждевременно), чтобы я могла широко раскрытыми глазами узреть щепки единственной подлинной амбарной двери в окровавленном реликварии её ладоней.