- Угу, - кивнув, задумчиво промычал Лев Григорьевич. - Держит этакую помесь картинной галереи, антикварного магазина, колониальной лавки и обыкновенной барахолки. Кто его знает, чем он на самом деле занимается, этот ваш бизнесмен. Угу... Так этот шлимазл, значит, еще и ваш ученик? Ну, так вы напрасно волнуетесь. Насколько мне известно, он никогда не опускался до уголовщины. Мне пару раз довелось иметь с ним дело, и он показался мне вполне приличным молодым человеком.
- Не знаю, - сказал Байрачный. - Он будто сошел с ума: звонит днем и ночью, предлагает какие-то бешеные деньги, умоляет, грозит... Несколько раз я видел его у себя под окнами, а вчера сестра, которая приходит делать мне уколы, сказала, что видела возле моей двери какого-то человека и будто бы он копался в замке...
- А вы слышали, как он там копался? - хмурясь, спросил Лев Григорьевич.
- Видите ли, обычно перед тем, как приходит сестра, я бываю не в состоянии реагировать на посторонние раздражители. Мне, знаете ли, хватает внутренних.
- Морфий? - невольно отводя взгляд, спросил Жуковицкий.
- Ну а вы как думали? Перед вами законченный наркоман. Подумать страшно, что будет, если я вдруг каким-то чудом выздоровею... Но то, что я вам сейчас говорю, - это не бред наркомана, поверьте.
- Сошел с ума, вы говорите? - задумчиво переспросил Лев Григорьевич. М-да... Я его, конечно, не одобряю, но понять могу. Такой куш! Крупные зарубежные аукционеры, конечно, не станут связываться с ворованной иконой, но есть ведь и другие - не такие известные, не такие легальные, но не менее доходные. Да, дела... А вы не боитесь, что я сделаю то же самое, что хочет Ремизов?
Получу икону - даром, заметьте, - да и продам ее за сумасшедшие деньги. Куплю виллу на берегу Женевского озера и буду, сидя на террасе, вспоминать вот этот наш разговор... А? Не боитесь?
- Сами бойтесь, - сквозь зубы вытолкнул Байрачный. - А я свое уже отбоялся.
Жуковицкий посмотрел на него и понял, что пора уходить. Лицо Байрачного сделалось желто-зеленым, темные круги возле глаз стали еще темнее, на лбу и висках крупными каплями выступил пот. Зубы историка были стиснуты, на туго обтянутых кожей скулах ходили желваки. Наступала боль, и притом такая, какую Лев Григорьевич, слава богу, не мог себе даже представить. "Шлимазл, подумал он, имея в виду себя самого, - старый поц в дорогом костюме, с золотым портсигаром в кармане и с ключом от "Мерседеса" в другом... Что ты мучаешь человека, ему же и без тебя больно! Скажи ему "да" или "нет" и проваливай, откуда пришел. И ты таки скажешь "да", потому что в противном случае сюда придет этот шакал Витюша Ремизов и станет шарить здесь, переступая через еще не остывшее тело, и как ты тогда посмотришь в глаза своей маме, которая встретит тебя на том свете и отвернется от тебя, засранца? Неужели так трудно раз в жизни поступить по-человечески? "
- Да, - громко сказал он и тут же, чтобы исключить двоякое истолкование этого короткого словечка и отрезать себе последний путь к отступлению, добавил:
- Да, я возьмусь за это дело. Вы хотите оформить все нотариально? У меня есть знакомый но...
- Икона ваша, - почти простонал Байрачный. - Я вам верю на слово. Будете смотреть?
- Буду, но не здесь, - решился Жуковицкий. - Здесь, сколько бы я ни смотрел, я смогу лишь очень приблизительно определить возраст иконы и сказать: да, похожа. Или, наоборот, непохожа... Послушайте, когда к вам придет сестра?
- Через полчаса... Не беспокойтесь, я потерплю.
Ступайте, у нее свой ключ, она привыкла, она профессионал... А вы ступайте!
- Черт, это я вас заболтал, отнял силы... Простите, бога ради!
- Вы тут ни при чем. Забирайте икону и уходите.
Поскорее, прошу вас, в этом зрелище нет ничего приятного...
Лев Григорьевич поднялся и взял со стола икону.
Бумажный пакет хрустнул, Жуковицкий ощутил вес иконы - совсем ничтожный, несопоставимый с размерами свертка вес высушенной веками липовой доски - и лишь сейчас разглядел мутные, пожелтевшие фотографии, которыми была украшена противоположная стена. На одной из них, самой старой, переломленной посередине, был изображен чубатый молодец с лихо закрученными кверху усами, в гимнастерке и фуражке с кантом - очевидно, сам подъесаул Степан Петрович Байрачный, расстрелянный НКВД в декабре тридцать шестого года. Глаза у подъесаула были похожи на следы от булавочных уколов, гладкая жандармская рожа так и просила кирпича - словом, личность была неприятная. Лев Григорьевич кое-как затолкал икону в портфель, сгреб со спинки кресла пальто и шляпу, простился с хозяином, который его, кажется, уже не услышал, и торопливо покинул эту страшную квартиру, тщательно проверив, защелкнулся ли замок на входной двери.
Уже усевшись в машину и запустив двигатель, он вдруг осознал неизвестно почему, - что в квартире Байрачного не было телевизора.
