– Сударь, – сказал автор пьесы Люсьену, – разрешите от вашего имени сказать Корали, что вы после ужина поедете к ней, иначе моя пьеса провалится. Бедная девушка не соображает, что она говорит и что делает: она начинает рыдать, когда надо смеяться, и смеяться, когда надо рыдать. Уже раздавались свистки. Вы можете еще спасти пьесу. И, кстати, удовольствие, которое вас ожидает, отнюдь нельзя назвать бедой.
– Сударь, я не имею привычки терпеть соперников, – отвечал Люсьен.
– Не передавайте ей нашего разговора, – вскричал директор, взглянув на автора. – Корали выставит Камюзо за дверь и погибнет. Уважаемый владелец «Золотого кокона» дает Корали две тысячи франков в месяц, оплачивает ее костюмы и клакеров.
– Обещание меня ни к чему не обязывает. Спасайте вашу пьесу, – величественно сказал Люсьен.
– Но вы и виду не показывайте этой прелестной девушке, что она вам не нравится, – умоляюще сказал дю Брюэль.
– Стало быть, я должен написать рецензию о вашей пьесе и улыбаться вашей юной героине? Согласен! – вскричал поэт.
Автор удалился, подав знак Корали, и с той минуты она играла превосходно. Буффе, исполнявший роль старого алькальда и впервые обнаруживший талант изображать стариков, вышел и под гром рукоплесканий сказал:
– Авторы пьесы, которую мы имеем честь сегодня исполнять, – господин Рауль и господин де Кюрси.
– Кто бы мог подумать! Натан – соавтор пьесы! – сказал Лусто. – Теперь я не удивляюсь, что он здесь.
– Корали! Корали! – кричал весь партер, поднявшись с мест.
Из ложи, где сидели торговцы, кто-то громовым голосом закричал:
– Флорину!
– Флорину! Корали! – подхватило несколько голосов.
Занавес взвился. Буффе появился с обеими актрисами, и Матифа и Камюзо бросили каждой из них по венку: Корали подняла венок и протянула его Люсьену. Для Люсьена эти два часа, проведенные в театре, пронеслись, как сон. Кулисы, несмотря на всю их гнусность, таили в себе какое-то странное очарование. Поэт, еще не совращенный, вдохнул там воздух распущенности и сладострастия. Как проказа, снедающая душу, порок владычествует в этих грязных, загроможденных машинами коридорах, где чадят масляные кенкеты. Там жизнь утрачивает чистоту и реальность. Там смеются над вещами серьезными и неправдоподобное кажется правдоподобным. Для Люсьена все это было наркотиком, и Корали завершила его веселое опьянение. Люстра погасла. В зале остались только капельдинерши, слышно было, как они собирают скамеечки для ног и запирают ложи. Рампа, погасшая, точно сальная свеча, распространяла смрадный запах. Занавес поднялся. Фонарь опустили с колосников. Пошли в обход пожарные и служители. Волшебство сцены, зрелище лож, переполненных прекрасными женщинами, потоки света, чары пышных декораций и ослепительных нарядов сменил холод, мрак, страх. Мерзость запустения. Невыразимое недоумение овладело Люсьеном.
– Милый, где же ты? – крикнул Лусто со сцены. – Прыгай сюда прямо из ложи.
Одним прыжком Люсьен очутился на сцене. Он едва узнал Флорину и Корали: закутанные в салопы и плащи, в шляпах с черными вуалями, они походили на бабочек, вновь обратившихся в личинки.
– Вы позволите мне опереться на вашу руку? – трепеща сказала Корали.
– С радостью, – сказал Люсьен, чувствуя, как сердце актрисы бьется под его рукой, точно пойманная птица.
Актриса прижималась к поэту с сладострастием кошки, что, ластясь, льнет к ногам хозяина.
– Значит, мы ужинаем вместе! – сказала она.
Все четверо вышли; у актерского подъезда, со стороны улицы Фоссе-дю-Тампль, стояли два фиакра. Корали усадила Люсьена в карету, где уже сидели Камюзо и его тесть, милейший Кардо. Они предложили также место дю Брюэлю. Директор поехал с Флориной, Матифа и Лусто.
– Что за гадость эти фиакры! – сказала Корали.
– Отчего вы не держите экипажа? – заметил дю Брюэль.
– Отчего? – с досадой вскричала она. – Я не хочу об этом говорить при господине Кардо; ведь, конечно, это он так воспитал своего зятя. Взгляните на него, как он невзрачен и стар, а Флорентине он дает всего лишь пятьсот франков в месяц, ровно столько, чтобы достало на квартиру, похлебку и сабо! Старый маркиз де Рошгюд, у которого шестьсот тысяч ливров ренты, вот уже два месяца как предлагает мне в подарок карету. Но я артистка, а не девка.
– Послезавтра у вас будет карета, – ласково сказал Камюзо, – ведь вы никогда меня об этом не просили.
– А неужто об этом просят? И неужто любимой женщине позволяют шлепать по грязи, не опасаясь, что она искалечит себе ноги о камни? Фи!.. Только рыцарям торговли мила грязь на подолах платьев.
Произнося эти слова с горечью, разрывавшей у Камюзо сердце, Корали коснулась ноги Люсьена и сжала ее своими ногами; она взяла его руку. Она умолкла и, казалось, погрузилась в бесконечное наслаждение, вознаграждающее эти бедные создания за все прошлые горести, за все несчастья и рождающее в их душах поэзию, неведомую женщинам, к своему счастью, не испытавшим столь жестоких противоположностей.
– В последнем акте вы играли, как мадемуазель Марс, – сказал дю Брюэль.
