Статья представляла сплетение намеков, достаточно вздорных, обычных в ту пору для газет; впоследствии этот жанр был удивительно усовершенствован газетами, особенно «Фигаро». Лусто проводил между г-жой де Баржетон, за которой волочился Шатле, и костлявой выдрой шутовскую параллель, забавлявшую, независимо от того, кто именно скрывался за этими фигурами, избранными предметом насмешек. Шатле был уподоблен цапле. Любовь цапли не шла впрок выдре: стоило выдре к ней прикоснуться, она сгибалась в три погибели. Статья вызывала безудержный смех. Эти вышучивания, продолжавшиеся из номера в номер и, как известно, наделавшие много шуму в Сен-Жерменском предместье, были одной из тысячи и одной причин введения суровых законов против печати. Часом позже Блонде, Лусто и Люсьен вернулись в гостиную, где беседовали гости: герцог, министр и четыре женщины, три коммерсанта, директор театра и Фино. Типографский ученик в бумажном колпаке уже явился за материалом для газеты.
– Наборщики разойдутся, если я им ничего не принесу, – сказал он.
– Вот тебе десять франков, пусть подождут, – ответил Фино.
– Если я им отдам деньги, сударь, они займутся пьянографией, а тогда прощай газета!
– Здравый смысл этого мальчугана приводит меня в ужас, – сказал Фино.
В ту минуту, когда посол предсказывал мальчику блестящую будущность, вошли три автора. Блонде прочел чрезвычайно остроумную статью против романтиков. Статья Лусто всех позабавила. Герцог Реторе советовал воздать косвенно хвалу г-же д’Эспар, дабы не чересчур прогневить Сен-Жерменское предместье.
– А ну прочтите, что вы написали, – сказал Фино Люсьену.
Когда Люсьен, замирая от страха, кончил чтение, гостиная огласилась рукоплесканиями, актрисы целовали новообращенного, три негоцианта едва его не задушили в объятиях, дю Брюэль, пожимая ему руку, прослезился, а директор пригласил его к себе на обед.
– Нет больше детей! – сказал Блонде. – Шатобриан уже прозвал Виктора Гюго «вдохновенным ребенком», и я могу лишь прибавить, что вы – человек большого ума, сердца и вкуса.
– Итак, сударь, вы теперь сотрудник нашей газеты, – сказал Фино, поблагодарив Лусто и окинув Люсьена взглядом эксплуататора.
– А что вы придумали? – спросил Лусто у дю Брюэля и Блонде.
– Вот произведение дю Брюэля, – сказал Натан:
«Заметив, что виконт д’А… успешно занимает общество, виконт Демосфен вчера сказал: “Возможно, меня теперь оставят в покое”».
«Некая дама сказала ультрароялисту, бранившему речь г-на Паскье как развитие системы Деказа: “Да, но у него чисто монархические икры”».
– Если таково начало, дальше и слушать не надо. Все идет отлично, – сказал Фино. – Беги отнеси копии, – приказал он ученику. – Газета сшита на живую нитку, но это наш лучший номер, – сказал он, оборачиваясь к группе писателей, уже искоса поглядывавших на Люсьена.
– Юноша остроумен, – сказал Блонде.
– Да, статья хороша, – сказал Клод Виньон.
– Прошу к столу! – возвестил Матифа.
Герцог подал руку Флорине, Корали приняла руку Люсьена, танцовщицу сопровождали Блонде и немецкий посланник.
– Не понимаю, отчего вы нападаете на госпожу де Баржетон и барона дю Шатле; он, говорят, назначен префектом Шаранты и докладчиком дел.
– Госпожа де Баржетон выпроводила Люсьена за дверь, точно какого-нибудь шалопая, – сказал Лусто.
– Такого-то красавца! – заметил дипломат.
Ужин, поданный на новом серебре, на севрском фарфоре, на камчатной скатерти, отличался обилием и пышностью. Блюда готовил сам Шеве, вина выбирал знаменитый виноторговец с набережной Сен-Бернар, приятель Камюзо, Матифа и Кардо. Люсьен, впервые столкнувшись с парижской роскошью в действии, непрерывно изумлялся, но он скрывал свое изумление, как «человек большого ума, отваги и вкуса», каким он был, по словам Блонде.
Проходя по гостиной, Корали шепнула Флорине:
– Прошу, подпои хорошенько Камюзо, и пусть он проспится у тебя.
– Ты уже поймала журналиста? – отвечала Флорина, употребляя слово, обычное на языке этих девиц.
– Нет, милая, я в него влюбилась! – возразила Корали, очаровательно поводя плечами.
Слова эти уловило ухо Люсьена, и донес их до него пятый смертный грех. Корали была одета обворожительно, и тщательно обдуманный наряд подчеркивал особенности ее красоты, ибо каждая женщина неповторима в своей прелести. Платье ее, как и платье Флорины, было сшито из восхитительной ткани, так называемого шелкового муслина – новинки, переданной на несколько дней лионскими фабрикантами в распоряжение Камюзо, их парижского покровителя и главы фирмы «Золотой кокон». Итак, любовь и туалет, женские прикрасы и духи еще более подчеркнули обольстительную красоту счастливой Корали. Предвкушаемые радости, притом доступные, являют огромный соблазн для молодых людей. Может быть, в этой доступности и кроется притягательность порока, может быть, в этом и тайна длительной верности? Любовь чистая, искренняя, короче, первая любовь в соединении с порывом вулканических страстей, обуревающих порою эти бедные создания, а также преклонение перед несравненной красотою Люсьена взволновали ум и сердце Корали.
