– Я предпочел бы десять тысяч франков, – сказал старый Сешар, с крайне ехидной миной разглядывая со всех сторон венки и букеты, – но вы ведь преподнесли им маргаритки, ну а они вам – букеты: вы цветочных дел мастер!
– Вот как вы цените внимание, которым меня почтили сограждане! – вскричал Люсьен, и выражение его лица изобличало, что забыты все горести: оно так и сияло довольством. – Кабы вы знали людей, папаша Сешар, вы знали бы, что такие минуты в жизни неповторимы. Лишь искренний восторг способен вылиться в подобное торжество!.. Такие вещи, милая матушка и дорогая сестра, сглаживают многие огорчения! – Люсьен обнял сестру и мать, как обнимают в те минуты, когда радость поднимается в душе столь могучей волной, что хочется увлечь ею дружеские сердца. («За отсутствием друга, – сказал однажды Бисиу, – опьяненный успехом сочинитель обнимает слугу».) – Ну-ну, детка, – сказал он Еве, – о чем ты плачешь?.. А-а! От радости…
Оставшись наедине с матерью, Ева, прежде чем опять лечь в постель, сказала ей:
– Увы! В нашем поэте, сдается мне, есть что-то от красивой женщины самого последнего разбора…
– Ты права, – кивая головой, отвечала мать. – Люсьен уже забыл не только свои горести, но и наши.
Мать и дочь расстались, не решаясь высказать до конца свои мысли.
В странах, снедаемых духом общественного неповиновения, прикрытого словом «равенство», всякая победа является одним из тех чудес, которые, как, впрочем, и некоторые иные чудеса, не обходятся без закулисных махинаций. Из десяти случаев торжественных признаний, какие выпадают на долю десяти лиц, прославленных еще при жизни у себя на родине, девять объясняются причинами, непосредственно не касающимися увенчанной знаменитости. Торжество Вольтера на подмостках французского театра не является ли торжеством философии его века? Во Франции признание возможно только в том случае, если, возлагая венец на голову победителя, каждый мысленно венчает самого себя. Стало быть, предчувствия обеих женщин имели свои основания. Успех провинциальной знаменитости находился в чересчур резком противоречии с косными нравами Ангулема и явно был подстроен с какими-то корыстными целями или же создан влюбленным режиссером, короче, обязан сотрудничеству, равно вероломному. Ева, впрочем, как и большинство женщин, была не доверчива в силу инстинкта, она жила не умом, а сердцем. Засыпая, она говорила сама себе: «Кто же тут до такой степени любит моего брата, чтобы взволновать весь город?.. «Маргаритки» еще не изданы. Как же поздравлять с будущим успехом…»
