Все это припомнилось ему, когда он подходил к Умо. И он пошел по дороге в Марсак, погруженный в предсмертные мрачные мысли, решив унести с собой тайну своей смерти, уберечь свое тело от судебного следствия, от погребения, не допустить, чтобы оно явило собою страшное зрелище утопленника, всплывшего на поверхность воды. Вскоре он оказался у подножия одного из тех холмов, которые так часто попадаются на французских дорогах, и особенно между Ангулемом и Пуатье. Дилижанс, направлявшийся из Бордо в Париж, быстро приближался; путешественники, конечно, пожелают пройти пешком длинный подъем в гору. Люсьен, желая избегнуть нечаянной встречи, свернул на боковую тропинку и стал собирать цветы в винограднике. Когда он опять вышел на дорогу, держа в руках большой букет sedum, желтых цветов, что растут между камней в виноградниках, впереди себя он увидел путешественника, одетого в черное, с напудренными волосами, в башмаках из орлеанской кожи с серебряными пряжками; он был смугл лицом и обезображен шрамами, точно был обожжен в детстве. Путешественник, манеры которого явно изобличали особу духовного звания, шел медленно и курил сигару. Когда Люсьен выпрыгнул из виноградника на дорогу, незнакомец оборотился на шум, казалось, его поразила печальная красота поэта, его символический букет и элегантная одежда. Путешественник напоминал охотника, напавшего на дичь, за которой он очень долго и тщетно охотился. Выражаясь языком моряков, он подпустил к себе Люсьена и замедлил шаг, как бы всматриваясь вдаль. Следуя его взгляду, Люсьен заметил подымавшуюся в гору коляску, запряженную парой лошадей, кучера, шедшего рядом с экипажем.
– Вы отстали от дилижанса, сударь! Вы упустите ваше место в нем, ежели не соблаговолите сесть в мою коляску, чтобы его нагнать, ибо на почтовых мы его опередим, – сказал путешественник Люсьену с явно испанским акцентом и тоном чрезвычайно учтивым.
Не ожидая ответа, испанец вынул из кармана сигарочницу и, открыв ее, предложил Люсьену закурить.
– Я не путешественник, – отвечал Люсьен, – и я чересчур близок к концу моего пути, чтобы наслаждаться сигарой.
– Вы чересчур суровы к себе, – возразил испанец. – Хотя я и почетный каноник Толедского собора, а все же позволяю себе время от времени выкурить сигару. Господь даровал нам табак для усыпления наших страстей и страданий… Вы, как мне кажется, удручены горем, по крайней мере, вы держите в руках его эмблему, как опечаленный бог Гименей. Закурите!.. Все ваши горести рассеются вместе с дымом…
И священник, как некий искуситель, опять протянул Люсьену соломенную сигарочницу, с состраданием глядя на него.
– Простите, отец мой, – сухо отвечал Люсьен, – нет таких сигар, которые могли бы рассеять мое горе…
При этих словах на глазах у Люсьена выступили слезы.
– Ах, молодой человек, неужто божественное провидение побудило меня пройтись пешком, разогнать дремоту, овладевающую поутру путешественником, ради того лишь, чтобы я, утешив вас, исполнил свое земное призвание?.. Какие же горести постигли вас в столь юном возрасте?
– Тщетны ваши утешения, отец мой: вы – испанец, я – француз; вы веруете в Священное Писание, а я безбожник.
– Santa Virgen del Pilar!..[48] Вы безбожник! – вскричал священник, с материнской заботливостью взяв Люсьена под руку. – Вот любопытное явление, которое я решил изучить в Париже! В Испании мы не верим в существование безбожников… Только во Франции юноша в девятнадцать лет может исповедовать подобные убеждения.
– О, я настоящий безбожник! Я не верю ни в Бога, ни в общество, ни в счастье. Хорошенько вглядитесь в меня, отец мой! Еще час-другой – и меня не станет… Вот мой последний восход солнца!.. – не без напыщенности сказал Люсьен, указывая на небо.
– Полноте! Что натворили вы такого, чтобы желать умереть? Кто вас приговорил к смерти?
– Высший суд! Я сам!
– Дитя! – вскричал священник. – Вы убили кого-нибудь? Вас ожидает эшафот? Надобно все взвесить! Ежели вам угодно, по вашим словам, воротиться в небытие, для вас, стало быть, тут, на земле, все стало безразличным? – Люсьен наклонил голову в знак согласия. – Ну что ж! Тогда вы можете поведать мне свои горести, не так ли?.. Все дело, видно, в каких-нибудь любовных неудачах?.. – Люсьен весьма выразительно повел плечами. – Вы желаете убить себя, чтобы избежать позора, или вы отчаялись в жизни? Ну а коли так, то вы столь же успешно можете покончить с собою в Пуатье, как и в Ангулеме, в Type, как и в Пуатье. Зыбучие пески Луары не возвращают своих жертв…
– Нет, отец мой, – отвечал Люсьен, – мое решение бесповоротно. Недели три тому довелось мне увидеть очаровательнейшую пристань, откуда может отплыть в иной мир человек, пресыщенный этим миром…
– В иной мир?.. Ну какой же вы безбожник?
– Ах! Под иным миром я разумею свое будущее превращение в животное или растение…
– Вы неизлечимо больны?
– Да, отец мой…
– А-а! Вот мы и договорились! – сказал священник. – Что же это за болезнь?
– Бедность.
Священник, улыбаясь, посмотрел на Люсьена и чрезвычайно любезно, с усмешкой почти иронической, сказал ему:
– Алмаз не знает себе цены.
