«У молодого человека, ежели он поселился здесь, вкусы скромные; он любит науку, труд; дам ему франков восемьсот, и довольно». Хозяйка гостиницы, у которой он спросил, где живет г-н де Рюбампре, отвечала: «На пятом». Книгопродавец поднял голову и над пятым этажом увидел только небо. «Молодой человек, – подумал он, – красивый мальчик, даже очень красивый; ежели он получит лишние деньги, он начнет кутить, перестанет работать. В наших взаимных интересах я предложу ему шестьсот франков; но наличными, а не векселями». Он взошел по лестнице, постучал троекратно в дверь; Люсьен отворил. Комната была безнадежно убога. На столе стояла кружка молока, лежал хлебец в два су. Нищета гения бросилась в глаза старику Догро.
«Да сохранит он, – подумал старик, – простоту нравов, умеренность в пище, скромные потребности».
– Рад, душевно рад повидаться с вами, – сказал он Люсьену. – Вот так же жил и Жан-Жак, с которым у вас есть общее не только в этом. В таких-то комнатах горит огонь таланта и создаются лучшие произведения. Вот так и подобает жить литераторам, вместо того чтобы кутить в кафе, ресторанах, растрачивать попусту время, свой дар и наши деньги. – Он сел. – Ваш роман, молодой человек, неплох. Я был учителем риторики, я знаю историю Франции. В романе встречаются отличные места. Короче, у вас есть будущее.
– О сударь!
– Поверьте мне, мы с вами будем делать дела. Я покупаю ваш роман.
Сердце Люсьена расцвело, он трепетал от радости; он вступит в мир литературы, он, наконец, появится в печати.
– Я даю четыреста франков, – сказал Догро медоточивым тоном и поглядел на Люсьена так, будто совершал великодушный поступок.
– За каждый том? – сказал Люсьен.
– За весь роман, – сказал Догро, ничуть не озадаченный замешательством Люсьена. – Но, – прибавил он, – я плачу наличными. Вы мне обяжетесь писать по два романа в год в продолжение шести лет. Ежели первый разойдется в ближайшие полгода, за следующие я заплачу по шестьсот франков. Таким образом, при двух романах в год вы будете получать сто франков в месяц. Ваша жизнь обеспечена, вы счастливы. У меня есть авторы, которым я плачу всего лишь триста франков за роман. За перевод с английского я даю двести франков. В былые времена такую цену сочли бы непомерной.
– Сударь, мы не сойдемся, прошу вернуть мне рукопись, – сказал Люсьен, похолодев.
– Извольте, – сказал старик. – Вы, сударь, не смыслите в делах. Издавая первый роман неизвестного автора, издатель рискует выбросить тысячу шестьсот франков за бумагу и набор. Легче написать роман, нежели добыть такую сумму. В рукописях у меня сотня романов, а в кассе нет ста шестидесяти тысяч франков! Увы! За двадцать лет, что я издаю романы, я не заработал таких денег. Издавая романы, богатства не наживешь. Видаль и Поршон берут книги на условиях, которые день ото дня становятся для нас все тяжелее. Там, где вы рискуете только своим временем, я должен выложить две тысячи франков. Ежели мы просчитаемся, ибо habent sua fata libelli[17], я теряю две тысячи франков, тогда как вы просто отделаетесь одой по поводу глупости публики. Поразмыслив о том, что я имел честь вам изложить, вы вернетесь ко мне. Да, вернетесь! – уверенно повторил книгопродавец в ответ на высокомерный жест, вырвавшийся у Люсьена. – Вам не найти не только издателя, который захочет рискнуть двумя тысячами франков ради молодого неизвестного автора, вы не найдете и приказчика, который потрудится прочесть вашу пачкотню. Я-то ее прочел, и я могу вам указать на некоторые погрешности против языка. Вы пишете представлять из себя вместо – представлять собою; несмотря что, – несмотря требует предлога «на». – Люсьен явно смутился. – Когда мы опять увидимся, я уже не дам вам более ста экю, – добавил старик, – вы потеряете сто франков. – Он встал, откланялся, но, стоя уже на пороге, сказал: – Кабы не ваш талант, не ваша будущность и не мое сочувствие прилежным юношам, я бы не предложил вам столь блестящих условий. Сто франков в месяц! Подумайте об этом! Впрочем, роман в ящике стола не то что лошадь в стойле: корма не требует. Правда, и пользы никакой!
Люсьен взял рукопись, швырнул ее на пол, вскричав:
– Лучше я ее сожгу!
– У вас поэтический темперамент! – сказал старик.
