— Диплом не отнимут, а место работы отнимут, и нигде правды при нынешней власти не найдешь, — заметил Полехин. — При нашей разобщенности, при отсутствии рабочей солидарности и консолидации в защиту прав рабочих со всеми нами по одиночке будут расправляться, как хотят. Так что есть чего бояться простому человеку, в том числе и врачу. Другое дело, пусть испытают и почувствуют так называемую демократическую свободу, за которую ратовали интеллигенты, особенно те, которым хотелось жить независимо от Советской власти. К нам должны приходить сами, сознательно, добровольно, вот как сегодня пришел Юрий Ильич. Не стоит нам становиться на позиции упреков, наша сила в убеждении, покажем наши дела — убедим, убедим — привлечем к себе.
— Выходит, надо ждать? — с горячностью возразил Полейкин.
— Ежели не сумеем убедить в необходимости организованной массовой борьбы за социальные права трудовых людей, — придется ждать, только боюсь, что ожидание будет долгим, очень долгим, — продолжительным взглядом посмотрел Полехин на горячего товарища своего.
— Понимаете, товарищи, я нахожусь под тройным давлением, — снова заговорил главврач, и его прищуренные темные глаза под стеклами еще больше сощурились, словно от солнца, и голос как-то потух, будто обессиленный. — У меня под началом коллектив, состоящий из одних женщин, они боятся за семью, за детей, уже не за достаток жизни, а за простое выживание, за существование детей, за то, чтобы их как-то накормить. У них мужья — рабочие, техники, инженеры оказались без работы за воротами завода или по полгода без заработка. Женщины мои боятся тоже потерять работу и, значит, остаться без заработка, они не только чувствуют — знают, что это рабство самой извращенной формы, но они вынуждены идти на все, чтобы не потерять работу, сохранить заработок, пусть он будет равен двум-трем окладам минимальным, но это все-таки зарплата хоть на хлеб. Когда кто-то из тех же больных скажет о забастовке или о демонстрации, поднимается общий плач. Это надо представить и понять. Для них сохранение больницы и места работы в ней — это жизнь со значением не меньше, чем для больных. Так какой тут представляется мой долг? Мой долг — помочь людям, что у меня под началом, выжить, — Корневой обвел всех своими на этот момент широко раскрывшимися темными глазами, вздохнул и сказал еще: — Второе давление идет со стороны городских органов здравоохранения…
— Здравоохранения нет, а давление есть, — злорадно заметил опять Полейкин и покрутил головой.
— Понимаете, что оттуда идет? Наше дело, дескать, лечить, а не лезть в политику. Но разве жизнь людей, их здоровье можно отделить от политики? — с запалом произнес главврач Корневой, и вдруг тут же осекся. В этих своих словах он услышал откровенный упрек самому себе, тому самому, который был раньше в нем самом, и который в эту минуту преобразился.
— Ясно, что для них дороже — чиновничье место и зарплата госслужащего, — не унимался Полейкин.
— Ну, а третий пресс, — продолжал, опомнившись, главврач, — от администрации всех ступеней и тоже угроза — отобрать или сократить последние копейки. Так что поймите меня правильно, товарищи, и как главврача, и как человека, и как вашего же товарища, которым я остаюсь. Скажете: поздно прозрение пришло? Верно! Но жизнь есть жизнь — она учит наказанием.
Петр слушал главного врача больницы и чувствовал, что сердце его болезненно отзывается на слова врача. Он вспомнил, как вместо старой небольшой больницы, строили новый лечебный комплекс на 340 коек — гордость завода; вспомнил торжественный многолюдный митинг рабочих завода в день открытия больницы. Митинг приветствовали делегации других заводов района. Сердце его тогда было переполнено чувством гордости и было торжественно, радостно не только оттого, что у заводчан будет своя хорошая больница со всеми отделениями и врачами-специалистами по основным болезням, но еще было радостно сознавать и видеть на деле, какой мощный и богатый у них завод, какую созидательную силу он собрал под своими крышами, и эта сила крепла еще больше от рабочей гордости, от осознания рабочей коллективной спайки. И вот он рухнул, этот мощный, богатый завод, до того рухнул, что стал выбрасывать за ворота основную рабочую силу и дошел до ликвидации больницы. После этого рабочие лишаются не только хлеба, а помощи от болезней, недугов и от самой смерти.
