Петр внимательно слушал Полехина, примеряя его слова к себе, и с удовлетворением увидел, что все то, о чем говорил Полехин, давно живет в нем подсознательно и питает его своим духом, даже, может быть, своей энергией, побуждая его к действию, которое, однако, он не знал, куда и как направить. И теперь он почувствовал, что все проясняется в его сознании, что ему открылось то, что он искал всю жизнь, к чему неизменно шел, но только не понимал этого. У него не было недостатка и в мужестве, но не было цели, на которую его надо было направлять. Сейчас же он вдруг почувствовал, что такая цель для него открылась, и жизнь его вдруг приобрела новый, большой смысл.
Но в эти минуты Петр еще не был готов раскрыться перед Полехиным: все еще не очень четко отразилось это новое состояние в зеркале его души. И, придерживаясь осторожности и идя за своими ранее возникавшими у него мыслями, он спросил:
— Мартын Григорьевич, при всем, что ты сейчас сказал, разреши вопрос: а что раньше, в советское время, не так что ли отбирали людей в партию? Может, поэтому она и развалилась, ее толкнули, пусть даже сильно толкнули, она и рассыпалась, как трухлявая гнилушка, и члены ее побежали в разные стороны по всяким щелям, а многие стали открещиваться от партии, от которой получили все. Не здорово ведь получилось? Честные люди говорят, что за развалом партии все вперекос пошло в стране — и страну развалили, и экономику обрушили, и героизм советской истории растоптали, и науку в распыл пустили, и культуру дерьмом и сексом замазали.
Полехин ответил не сразу, минуту помолчал, потом проговорил:
— Болезненный вопрос не только для нашей партии, но для всего коммунистического движения в стране. Я сам над таким вопросом думаю, я не ученый теоретик, не политический аналитик и утвердительного ответа тебе дать не могу.
— Ты, Мартын Григорьевич, если не старый член партии, то со стажем и свое мнение иметь должен, — смело заметил Петр.
— Да, имею такое свое мнение, думаю, что все дело в том было, что в партию вовлекали и принимали не коммунистов по мировоззрению, не идейно убежденных в социализме, не бойцов за коммунистические идеалы, не служителей людям труда, а передовиков от производства, не глядя на их политическую подготовку и закалку, ошибочно полагая, что передовик автоматически может быть коммунистом. В результате и получилось, что коммунистическая партия состояла отнюдь не из коммунистов. Даже в руководящие органы выдвигались, как теперь выяснилось, не коммунисты в полном понятии этого слова, просто карьеристы из числа аппаратчиков и так называемых специалистов народного хозяйства, далеких от идей и целей партии, которые с легкостью и предали партию без зазрения совести. Такое мое мнение… А вот и они появились! — воскликнул он, увидев идущих по аллее своих товарищей.
Исповедование главного врача больницы
Петр узнал спешащих к скамейке все тех же знакомых членов бюро заводской территориальной первичной парторганизации и еще с ними был главный врач заводской больницы Корневой Юрий Ильич, мужчина лет под пятьдесят, коренастый, широкоплечий, с простым озабоченным лицом, поредевшие седые волосы на голове аккуратно причесаны с пробором над левым виском, взгляд темных глаз под очками усталый, с прищуром. Подошедшие молча поздоровались за руку и сели.
— Немного припоздали, — тотчас заговорил Костырин, — но невозможно было вырваться из окружения больных и работников больницы. Они нас не винят, знают, что не мы во всем виноваты, они ищут у нас защиты, взывают о помощи. Больные — а это наши рабочие — стали уже опасаться, что дело дойдет до того, что у рабочего человека не остается возможности бесплатно не только полечиться, а посоветоваться о заболевании. Медработники опасаются, что дело приведено к тому, что нынешнему правящему режиму государственное здравоохранение не нужно, а для администрации завода, тем более, забота о здоровье рабочих — не ее дело. Финансирование лечебных учреждений производится лишь под страхом всенародного бунта. Если где отражается весь кошмар рыночно-капиталистических реформ, так это в здравоохранении, и если где более наглядно отражается антинародный характер ельцинского режима, так это опять-таки в здравоохранении, — Костырин сказал эти слова в сильном волнении, почти задыхаясь, с дрожью в голосе, нервно ворошил волосы на голове, хлопал книжкой-календарем по коленям, должно, все, что он увидел и услышал в больнице, здорово поразило его душу, а сознание не вмещает в себя все увиденное.
Костырин заключил:
— В общем — кошмар, ужас и отчаяние, это и заставило людей искать помощи в нашей парторганизации.
— Припекло, так и коммунистов стали искать, не демократов своих ищут, а парторганизацию коммунистов, которых медики в свое время поносили больше всех, — сказал в сердцах Полейкин и многозначительно посмотрел на Петра.
