Обратив свой внутренний взор назад, в прошлое своей жизни, своего бывшего морального облика, он увидел там совершенно иного человека, нежели он был сейчас. Тот, прошлый человек умел жить с товарищами по работе, с соседями и вообще с людьми по какому-то особенному порядку жизни — сообща, по долгу и чести. Тот, прежний, человек, угадывая в людях потребность в посторонней поддержке и без всякой оглядки, шел на помощь, не требуя никакой ответной благодарности. В жизни того человека было много товарищей и друзей, близких и дальних знакомых, вернее так, — по своему нравственному строю, он был товарищ и друг всем, даже случайным попутчикам в троллейбусе. Тот знатный заводской слесарь был открытым и доступным носителем рабочей дружбы и солидарности, бескорыстного сотрудничества и всяческого содействия успеху, всегда был готов протянуть крепкую руку товарищества и разделить свои знания и трудовые навыки. Горящая внутри общинностью и артельностью жизни и труда щедрость не имела предела во всем.
И вот сегодня, придумав ему поручение посетить жену Левашова, Галина Сидоровна, словно обрызгала его свежей родниковой струей воды, он жадно хлебнул живительной влаги и вскинулся своим задремавшим сознанием и чувством долга перед по-товарищески отозвавшимся к нему человеком. В нем вдруг произошло какое-то большое человеческое просветление, оживление чего-то давнего, что жило в нем раньше и что, выходит, сама жизнь еще берегла в нем.
Он подходил к дому Левашова с такой душевной легкостью, будто у него появились крылья для высокого нравственного подъема. На лестничной площадке он с бодростью нажал кнопку звонка и в это время позади услышал слабый женский голос:
— Вы к кому звоните?
Он поспешно оглянулся — перед ним стояла седая, но еще нестарая женщина среднего роста, с синими блеклыми глазами на исхудалом, но удивительно сохранившем доброжелательную симпатию лице.
— К Левашовым звоню… я не ошибся? — с некоторым смущением и суетливостью со своей кошелкой отвечал Петр, чем подал женщине знак своего доброго намерения.
— Я как раз хозяйка этой квартиры, что вы хотите? — все еще с отчужденной настороженностью спросила женщина.
Петр обрадовался такому сообщению и запросто происшедшей встрече, живо сказал:
— Значит, вы есть Людмила Георгиевна? А я — Золотарев Петр Агеевич, заместивший Николая Михеевича на время его отпуска, пришел к вам от работников магазина и от самой Галины Сидоровны, директрисы магазина.
Пока он говорил, Людмила Георгиевна отмыкала дверь, толкнула ее и доверчивым жестом пригласила Петра в квартиру.
Они переступили порог и оказались в весьма просторной, непривычной для Петра прихожей с живописной картиной, с которой охотники своими иронически оживленными лицами приглашали к участию в веселой беседе. Картина была как бы знаком радушного гостеприимства хозяев, но Петр постеснялся задерживать взгляд на картине и вообще — на обследовании квартиры, хотя она заслуживала того своей, казалось, доисторической планировкой в сравнении с нынешними квартирами, своей просторностью, высотой потолков, ощущением легкого уюта и дыхания.
— Проходите, Петр Агеевич, — любезно пригласила Людмила Георгиевна, указывая на одну из трех дверей, ведущих в комнаты.
— Спасибо, Людмила Георгиевна, но сперва распорядитесь, пожалуйста, содержимым вот этой кошелочки, — подал Петр кошелку, которую держал в руке. — Это вам от всего коллектива магазина.
Людмила Георгиевна выразительно посмотрела на Петра, молча взяла кошелку из его руки и молча пошла на кухню, через пару минут вернулась с опустошенной кошелкой и, возвращая ее, признательно-благодарными, повлажневшими глазами глядя на Петра, тихим, напряженным, чтоб не расплакаться, голосом произнесла:
— Большое, большое спасибо всем вашим работникам. А Галина Сидоровна — золотой человек, как мать родная… Зайдите, посидите несколько минуток, — и через высокую дверь провела Петра в большую комнату, очевидно, служившую залом, с тахтой под ковром, двумя простыми креслами и со столом посреди под кружевной скатертью. На столе — узкая вазочка со стебельками тронутых увяданием белых нарцисс.
Уют комнаты напоминал что-то отдаленное народно-простое, но близкое и трогательное. И две картины на противоположных стенах, передававших тишину широкого ржаного поля и солнечной поляны на краю могучего соснового бора, тоже были из того далекого, родного сердцу мира, который чьей-то злой волей был так грубо отодвинут от нынешней жизни людей со своим мирным простором, ярким солнцем, пронзительным голубым небом с подзолоченными облаками, с красочно расцвеченными лесными полянами под бронзово-светящимися колоннами вековых сосен.
Непривычный теплый, слегка затененный тюлевыми занавесями уют комнаты так подействовал на Петра, что он невольно пристально взглянул на лицо Людмилы Георгиевны, словно желая найти связь между этим необычным комнатным уютом и ее душою. А то, что теплота домашнего уюта создается теплотой женской души, об этом редко задумываются даже гости этого дома: так это стало высокой нравственной нормой русского образа жизни.
