Листья кленов над их головами чуть качались, не шелестя, под еле ощутимым ветерком и, обливаемые яркими лучами солнца, по временам вспыхивали рассыпающимися горящими угольками. А солнце глядело на них, словно в дреме, то, закрываясь, будто смеживало свой пылающий глаз, когда на него набегала тучка, то, открываясь еще ярче. И клены отражали солнечную игру своей глянцевитой поверхностью листьев, вспыхивая прозрачной желтизной или темной зеленью. А ели, уже посерьезневшие в образованной ими аллее, стояли, разнежено спокойно, сохраняя, однако свою торжественную строгость. Но в пустующей аллейке, без серьезно шествующей детворы, торжественности с ее молчаливой строгостью не чувствовалось.
— Ты что ж, Агеич, сегодня уже свои дела пошабашил? — спросил сторож, взглядывая на Петра Агеевича с каким-то сомнением.
— Да нет, еще вернусь в магазин, а машину пригнал, потому, как поездки сегодня уже закончились, — охотно поддержал Петр Агеевич начинавшийся разговор. Он с интересом поддерживал деловой контакт с этим непраздным человеком, днями хлопочущим по двору с хозяйской заботливостью.
— Зачем же тогда пригнал машину, не закончивши рабочий день?
Петр Агеевич помолчал, наблюдая, как сторож придушил окурок на своей ладони, предварительно смочив ее слюной, и не отбросил его, а отнес в металлическую мусорницу. Все было сделано по-хозяйски, с той предосторожностью и чистоплотностью, которые были заведены в школе, и которые директор школы Краснов Михаил Александрович придирчиво соблюдал сам и требовал того же от других. А сторож в этом деле был самый ревностный его помощник, а по двору еще более строгий присмотрщик.
— Видишь ли, Купреич, — сказал Петр Агеевич потом, — оно, конечно, можно машину пригнать и в заключение рабочего дня. Но зачем она полдня жильцам дома будет мозолить глаза, занимать дворовое пространство. Ведь магазин со своей торговой и хозяйственной суетой и так им как в наказание дан. Понимаешь, Купреич, как я разумею, двор для жильцов дома — это их жизненное пространство, чтобы дышать в нем, если не свежо, то вольно. Здесь, во дворе, и место для отдыха пожилым людям, старушкам в основном, a то и женщины в выходной день или вечером выскочат от кухни для житейских, да душевных соседских разговоров, и дети играют днями. А тут — пожалуйста, личные машины теснят всех и газуют прямо в окна или в открытые форточки, так что и в квартире гарь стоит, а тут еще моя грузовая машина или какие-то другие с товарами в магазин. Словом, людям и притеснение, и отравление от этих наших машин.
Сторож после этих слов Петра Агеевича не сразу ответил, помолчал, о чем-то подумал, потом встрепенулся и заговорил, но совершенно спокойно, даже как-то отрешенно, как о чем-то неизменно предрешенном:
— Да, техника теснит нас, людей, а с нами и жизнь нашу. И я так думаю, что теперь людям и помирать с этим притеснением техники, и что со всем этим нам надо для спокойствия душевного примириться и приспосабливаться к выживанию, вроде как по божьему определению.
— Вроде как со всем и во всем живи безропотно, по-рабски отдавай свою человеческую жизнь в полное подчинение технике? — вопросительно, с насмешливостью посмотрел Петр Агеевич на сторожа, тем самым, проявляя свое несогласие и с божьим определением, и с примирением с человеческой неразумностью, а может быть, со злонамеренностью испорченной, уродливой воли.
— Что же мы с тобой, к примеру, против этого сможем сделать? — в пику ответил сторож, и резон в своем ответе он нашел совершенно неопровержимый, так что даже насмешливо скосил на Петра Агеевича свои кошачьи, поблеклые, залохмаченные и ресницами, и бровями глаза.
Петр Агеевич знал, что ответить на вопрос сторожа, но пока собирался с мыслями и подбирал слова, сторож продолжал разворачивать свои доказательства на обреченность жить под властью техники.
— Не знаю, в каком ты доме живешь, Агеич, а я живу в большом доме, где почти две сотни квартир, и, может, в каждой пятой-шестой своя автомашина. Сейчас вон пошло что-то, как безумная гонка перед пропастью, по обзаведению заграничной тачкой. Так вот, к вечеру так заставляют двор, что в пору к своему подъезду пробираешься с трудом. И все друг перед другом соревнуются, хвастаются. Другой раз начну с ними спорить, что чистый воздух загрязняют, дышать тяжко. То ли, дескать, в прежние времена на лошадях ездили — благодать была. Правду сказать, — не обижаются, а смеются: э-э, дед, ты со старостью ослаб так, что сам себя не можешь осилить. Ушло время, старина, с твоими дрожками, каретами и разными прочими экипажами с птицами-тройками. Вот теперь какие тройки, пятерки, шестерки блестят вороньим крылом. Так что смирись и привыкай дед. Вот какую мне грамоту преподают соседи по дому. Подумаю, да и соглашаюсь: век техники мир переживает — смирись человек!
